Товарищи
Шрифт:
Но если уезжать не следует, то надо срочно что-то предпринимать. Надо устраиваться. В голове Мити проносились тысячи планов; все они заканчивались великолепно, красочно, но в них отсутствовало начало. Конец был действительно яркий и приятный: Митя с добродушной усмешкой в кругу приятелей рассказывает, как он бродил по Москве и как устроился; а вот придумать сейчас, что же надо сделать, чтобы устроиться, — этого он не умел.
Митя старался отсрочить решение; ему легче было делать вид, что время еще есть, выходов сколько угодно; вот погуляет немного, а потом займется своими делами.
Гуляя, он рассматривал дома, заходил в садики, останавливался у витрин и так дошел почти до Охотного ряда.
Его привлекло здание центрального телеграфа. Он вошел внутрь. Здесь, в помещении телеграфа, к Мите сразу приблизились дом, мать, Лебедянь; легко можно было представить себе провода, бегущие от Мити к ним, можно поздороваться, можно поговорить, поделиться, посоветоваться…
Он взял бланк.
Не так просто первый раз в жизни сочинить телеграмму, особенно, если надо столько рассказать в ней!
Он написал свой лебедянский адрес, подержал кончик ручки во рту, обдумывая, как уместить на маленьком бланке всё, что хотелось бы сказать матери, и наконец написал: «Здоров. Целую. Митя».
Оставалось еще много места, но, пожалуй, главное уже сказано, главное в том, что он не вернется с пустыми руками домой.
После телеграфа время помчалось с удивительной быстротой, — трудно было что-нибудь предпринять.
Митя оказался в самом центре Москвы, быстрый ритм движения заворожил его. Он тоже спешил, как и все, потом спохватился, пошел медленнее. Иногда ему казалось, что он вертится где-то по кругу, попадая на одни и те же улицы.
Столько событий, картин, чудес пронеслось перед его глазами, что Лебедянь была где-то в далеком-далеком прошлом. Он с утра жил необыкновенной жизнью: «Кто это ходит сейчас по Москве? Неужели всё это со мной происходит, с Митей Власовым?»
Над Москвой незаметно сгущались сумерки. Показались на небе звезды, жалкие, городские; потом вдруг вспыхнули фонари, зажглись огни в окнах, как будто город переоделся, надел другой костюм, еще наряднее.
Постепенно Митю начало охватывать беспокойство.
В надвигающейся темноте он окончательно потерял представление о каком бы то ни было направлении. Всюду были одинаковые фонари, освещенные окна. Свет фар слепил глаза. Начинали болеть ноги, хотелось сесть, даже, лучше, лечь, и чтоб лунный свет бледной полоской лег на одеяло, а из-за стены чтобы донеслось похлопыванье куриных крыльев; это птицы взлетали на ночь на насест.
Долго еще бродил Митя по вечерним московским улицам. Он присаживался иногда на скамейки в садиках, опьянев от обилия впечатлений. Несколько раз ему хотелось обратиться к кому-нибудь и спросить: «Товарищи, вы не знаете, где тут у вас ночуют?» Уже не понимая, что с ним происходит, он вдруг замечал, что как будто только что проходил по тротуару, а сейчас почему-то сидит в троллейбусе; потом он находил себя у какой-то витрины… И наконец в метро! Так уютно было на мягком сидении, у окошка. Вагон мчится-мчится под землей, потом вдруг забрезжит в туннеле свет, и поезд влетает во дворец. Сколько их, дворцов-станций, пронеслось мимо Мити в этот первый вечер! И каждая последняя станция казалась такой, что уже лучше и не придумать! И вдруг снова лучшая!
К часу ночи он оказался у Павелецкого вокзала: его потянуло хоть в какое-нибудь знакомое место.
Войдя в вокзал, он забрался в дальний угол, сел на скамью и решил пробыть здесь до рассвета.
Под утро его разбудили уборщицы: подметали пол мокрыми опилками, а потом мыли каким-то пахучим раствором.
Пришлось выйти на площадь. Сейчас здесь было тихо и необыкновенно пусто. На безлюдных улицах стали гораздо заметнее дома; они как будто вышли подышать чистым предрассветным воздухом.
И на одном пятиэтажном доме Митя увидел громадную во всю стену, доску, на которой крупно было написано:
КУДА ПОЙТИ РАБОТАТЬ
КУДА ПОЙТИ УЧИТЬСЯ
У него разбежались глаза. Получалось, что он, Митя, стоит на тротуаре, а его зазывают, уговаривают, предлагают ему на выбор разные варианты. Оказывается, он здесь здорово нужен. Митя вспомнил совет Миши Зайцева: «Сразу ответа не давай. Скажи: «Я подумаю».
Он начал перечитывать объявления. Левая часть доски ему не подходит. Это ясно. Остается правая. Тут штук десять ремесленных. Чего же особенно выбирать? Они там сами лучше знают, как выучить его какой-нибудь специальности. А в крайнем случае, если ему не понравится в одном училище, он перейдет в другое…
Через час он прохаживался у дверей ремесленного училища № 28.
В проходной ему сказали, что директор, Виктор Петрович Голубев, будет на утренней линейке в 6 часов 45 минут.
Прогуливаясь у дверей, Митя рассматривал дом, заглядывал в окна первого этажа; там стояли какие-то машины. Потом стал смотреть вдоль улицы, пытаясь угадать директора среди еще редких прохожих.
Вот идет по тротуару старик с палкой. Это не директор. Вот прошел военный, сапоги блестят на солнце. Из-за угла вышли два молодых парня с полевыми сумками; наверно, студенты. Девчонка какая-то пробежала с лекарством. Дворник широко размахивает метлой, как будто косит траву. Тележку с сиропом провезли. Еще одна девчонка пробежала…
— С добрым утром. Ты к кому?
Кто-то дотронулся до его плеча. Митя обернулся. Перед ним стоял худощавый высокий человек, с седыми висками и с удивительно, как показалось Мите, веселыми, любопытными глазами.
— Я к директору, — ответил Митя и указал на дверь училища.
— Что ж так рано? Ночевать негде?
— Я на вокзале спал, — сказал Митя с неожиданной откровенностью.
— Ну, а когда полы начали мыть, куда девался?
— По городу гулял.
— Когда приехал?
— Вчера.
— В метро катался?
— Немножко.
Митя удивился, откуда этот человек знает и про метро, и про полы на вокзале, и про то, что негде было ночевать…
— Ну, пойдем к директору в кабинет.
Через пять минут Митя стоял в кабинете у письменного стола, держа в руках кепку. Худощавый человек повесил свою фуражку в углу на вешалку, разгладил седые волосы и внимательно посмотрел на Митю; глаза его стали серьезными.
— Ну, вот. А теперь скажи, как ты попал именно в это ремесленное?