Тьмать, Вознесенский Андрей Андреевич

Тьмать

на обложку

Вознесенский Андрей Андреевич

Шрифт:

VII

Тюремные стены.И нем рассвет.А где поэма?Поэмы нет.Была в семь глав она —как храм в семь глав.А нынче безгласна —как лик без глаз.Она у плахи.Стоит в ночи.…И руки о рубахиотёрли палачи.

РЕКBИЕМ

Вам сваи не бить, не гулять по лугам.Не быть, не быть, не быть городам!Узорчатым башням в тумане не плыть.Ни солнцу, ни пашням, ни соснам – не быть!Ни белым, ни синим – не быть, не бывать.И выйдет насильник губить-убивать.И женщины будут в оврагах рожать,и кони без всадников – мчаться и ржать.Сквозь белый фундамент трава прорастёт.И мрак, словно мамонт, на землю сойдёт.Растерзанным бабам на площади выть.Ни белым, ни синим, ни прочим – не быть!Ни в снах, ни воочию – нигде, никогда…Врёте,сволочи,будут города!Над ширью вселенскойв лесах золотыхя,Вознесенский,воздвигну их!Я – парень с Калужской,я явно не промах.В фуфайке колючей,с хрустящим дипломом.Я той же артели,что семь мастеров.Бушуйте в артериях,двадцать веков!Я тысячерукий —руками вашими,я тысячеокий —очами вашими.Я осуществляю в стеклеи металле,о чём вы мечтали,о чём – не мечтали…Я со скамьи студенческоймечтаю, чтобы зданьяракетойстоступенчатойвзвивалисьв мирозданье!И завтра ночью блядскоюв 0.45я едуБратскуюосуществлять!…А вслед мне из ночиокон и бойницуставились очибезглазых глазниц.1959

ОСЕНЬ

С. Щипачёву

Утиных крыльев переплеск.И на тропинках заповедныхпоследних паутинок блеск,последних спиц велосипедных.И ты примеру их последуй,стучись проститься в дом последний.В том доме женщина живёти мужа к ужину не ждёт.Она откинет мне щеколду,к тужурке припадёт щекою,она, смеясь, протянет рот.И вдруг, погаснув, всё поймёт —поймёт осенний зов полей,полёт семян, распад семей…Озябшая и молодая,она подумает о том,что яблонька и та – с плодами,бурёнушка и та – с телком.Что бродит жизнь в дубовых дуплах,в полях, в домах, в лесах продутых,им – колоситься, токовать.Ей – голосить и тосковать.Как эти губы жарко шепчут:«Зачем мне руки, груди, плечи?К чему мне жить, и печь топить,и на работу выходить?»Её я за плечи возьму —я сам не знаю что к чему…А за окошком в юном инеележат поля из алюминия.По ним – черны, по ним – седы,до железнодорожной линиипротянутся мои следы.1959

ТУМАННАЯ УЛИЦА

Туманный пригород как турман.Как поплавки – милиционеры.Туман.Который век? Которой эры?Всё – по частям, подобно бреду.Людей как будто развинтили…Бреду.Верней – барахтаюсь в ватине.Носы. Подфарники. Околыши.Они, как в фодисе, двоятся.Калоши?Как бы башкой не обменяться!Так женщина – от губ едва,двоясь и что-то воскрешая,уж не любимая – вдова,ещё твоя, уже – чужая…О тумбы, о прохожих трусь я…Венера? Продавец мороженого!..Друзья?Ох, эти яго доморощенные!Я спотыкаюсь, бьюсь, живу,туман, туман – не разберёшься,о чью щеку в тумаке трёшься?…Ау!Туман, туман – не дозовёшься…1959

ПОСЛЕДНЯЯ ЭЛЕКТРИЧКА

Мальчики с финками, девочки с фиксами.Две контролёрши заснувшими сфинксами.Я еду в этом тамбуре,спасаясь от жары.Кругом гудят, как в таборе,гитары и воры.И как-то получилось,что я читал стихимежду теней плечистых,окурков, шелухи.У них свои ремёсла.А я читаю им,как девочка примёрзлак окошкам ледяным.На чёрта им девчонкаи рифм ассортимент?Таким, как эта, – с чёлкойи пудрой в сантиметр?!Стоишь – черты спитые,на блузке видит взглядвсю дактилоскопиюмалаховских ребят.Чего ж ты плачешь бурно,и, вся от слёз светла,мне шепчешь нецензурно —чистейшие слова?…И вдруг из электрички,ошеломив вагон,ты, чище Беатриче,сбегаешь на перрон!1959

* * *

Мы писали историюне пером – топором.Сколько мы понастроилидеревень и хором.Пахнут стружкой фасады,срубы башни, шатры.Сколько барских усадебвзято в те топоры!Сотрясай же основы!Куй, пока горячо.Мы последнего словане сказали ещё.Взрогнут крыши и листья.И поляжет весь светот трёхпалого свистамежпланетных ракет.1959

ТИШИНЫ ХОЧУ!

Шестидесятые

Между кошкой и собакой

Лиловые сумерки Парижа. Мой номер в гостинице.

Сумерки настаиваются, как чай. За круглым столом напротив меня сидит, уронив голову на локоть, могутный Твардовский. Он любил приходить к нам, молодым поэтам, тогда, потому что руководитель делегации Сурков прятал от него бутылки и отнимал, если находил. А может, и потому, что и ему приятно было поговорить с независимыми поэтами. Пиетет наш к нему был бескорыстен – мы никогда не носили стихи в журнал, где он редакторствовал, не обивали пороги его кабинета.

В отдалении, у стены, на тёмно-зёленой тахте полувозлежит медноволосая юная женщина, надежда русской поэзии. Её оранжевая чёлка спадала на глаза подобно прядкам пуделя.

Угасающий луч света озаряет белую тарелку на столе с останками апельсина. Женщина приоткрывает левый глаз и, напряжённо щупая почву, начинает: «Александр Трифонович, подайте-ка мне апельсин. – И уже смело: Закусить».

Трифонович протрезвел от такой наглости. Он вытаращил глаза, очумело огляделся, потом, что-то сообразив, усмехнулся. Он встал; его грузная фигура обрела грацию; он взял тарелку с апельсином, на левую руку по-лакейски повесил полотенце и изящно подошёл к тахте.

«Многоуважаемая сударыня, – он назвал женщину по имени и отчеству. – Вы должны быть счастливы, что первый поэт России преподносит Вам апельсин. Закусить».

Вы попались, Александр Трифонович! Едва тарелка коснулась тахты, второй карий глаз лукаво приоткрылся: «Это Вы должны быть счастливы, Александр Трифонович, что Вы преподнесли апельсин первому поэту России. Закусить».

И тут я, давясь от смеха, подаю голос: «А первый поэт России спокойно смотрит на эту пикировку».

Поэт – всегда или первый, или никакой.

БЬЮТ ЖЕНЩИНУ

Бьют женщину. Блестит белок.В машине темень и жара.И бьются ноги в потолок,как белые прожектора!Бьют женщину. Так бьют рабынь.Она в заплаканной красесрывает ручку, как рубильник,выбрасываясь на шоссе!И взвизгивали тормоза.К ней подбегали, тормоша.И волочили, и лупилилицом по лугу и крапиве…Подонок, как он бил подробно,стиляга, Чайльд-Гарольд, битюг!Вонзался в дышащие рёбработинок узкий, как утюг.О, упоенье оккупанта,изыски деревенщины…У поворота на Купавнубьют женщину.Бьют женщину. Веками бьют,бьют юность, бьёт торжественнонабата свадебного гуд,бьют женщину.А от жаровен сквозь уютгорящие затрещины?Не любят – бьют, и любят – бьют,бьют женщину.Но чист её высокий свет,отважный и божественный.Религий – нет, знамений – нет.Есть Женщина!..…Она, как озеро, лежала,стояли очи, как вода,и не ему принадлежала,как просека или звезда,и звёзды по небу стучали,как дождь о чёрное стекло,и, скатываясь, остужалиеё горячее чело.1960

ГИТАРА

Б. Окуджаве

К нам забредал Булатпод небо наших хижинкостлявый как бурлакон молод был и хищени огненной настурциейробея и наглеягитара как натурщицалежала на коленяхона была смирнейчем в таинстве дикарьи тёмный город в нейгудел и затихала то как в рёве циркався не в своём уме —горящим мотоцикломносилась по стене!мы – дети тех гитаротважных и дрожащихмежду подруг дражайшихневерных как янтарьсреди ночных фигурты губы морщишь едкок ним как бикфордов шнуркрадётся сигаретка1960

1 2 3 4 5 6 7 8 9 10 11-58