Чтение онлайн

"в научный век, со времен открытия кровообращения стала

переживаться как проекция, направленная внутрь человеческого

тела: течение крови в наших сосудах стало новым носителем

мифологемы. Человек, иными словами, интериоризировал Океан

и, таким образом, освободил мир от его предела" (Wolfgang

Giegeruch, Deliverance From the Streem of Evenets: Okeanos

and the Circulation of the Blood, Sulfur 21, p. 122)

Итак, маленькие или уменьшенные трагедии оказываются отнюдь не оксюмороном и вполне допустимо, что они суть частные трагедии либо трагедии частности, части, дроби, уходящей за горизонт разума, не всеобщего, но разума той частности, которой становится человек, предоставленный не возвращению (производящего себя космоса), но осознающий, что:

"Бытие каждого отлично от бытия другого. Его рождение, его ____________________ 2 Т. е. сожжения... Пожар, вспыхивающий в конце каждого временного цикла, знаменующий начало нового или же выход к последней черте этого мира, к ИноБытию, к порогу ТутБытия, к его пределу то есть к горизонту, к которому устремлено действие трагедии. К примеру, здесь будет уместно сравнение с образом окна соединяющего и разъединяющего одновременно.

смерть, события его жизни, возможно, интересуют коголибо,

но только он одинединственный заинтересован в этом прямо.

Между бытием одного и бытием другого разрыв, брешь. Если

умрешь ты это будет не моя смерть. Но я не могу помышлять,

будто эта брешь разрыва является единственной и полной

истиной. Да, разрыв глубок, тем не менее, мы оба можем

испытать его головокружительность, так как этот разрыв в

какомто смысле является смертью, и смерть есть

головокружение, смерть гипнотизирует. Смерть означает

непрерывность бытия. Репродуцирование ведет его к

разорванности, вовлекая в игру непрерывности, иными словами,

оно интимно связано со смертью. Я осмелюсь сказать, что

смерть надлежит отождествлять с непрерывностью, и что оба

эти аспекта исполнены очарования. Это очарование ведущий

элемент в эротизме". (Georges Bataille, Eroticism, City

Lights Books, p. 13)

* * *

... или очарование знания собственной конечности в себе самом, включая знание этой конечности.

* * *

Но говорить о непрерывности означает говорить о памяти, времени, о нескончаемой трансформации опыта в дискретном процессе осознания и анализа наиболее сущностного именно самого процесса трансформации осознания процесса не останавливающих себя смыслов, которое возможно лишь в пределах языка, в границах его неисчерпаемой "смыслом" множественности, где развертывается мир, порождающий себя в процессе нашего познания, познания самого сокровенного взаимосвязи, взаимодействия, так называемой отстоящей реальности?
– со способами нашего спрашивания, неустанно ее изменяющими.

"Страсть к познанию именно стремится познать познание, а

также и того, кто одержим этой страстью. Невозможно! Но в

этой невозможности может быть и есть последнее очарование".

(Ницше, Неопубликованные материалы "Веселой науки", Собр.

соч. т. 8, стр. 184)

Невозможность и очарование, одержимость таковой невозможностью является одним из фундаментальных мотивов русской поэзии, ее письма, постоянно отклоняющегося от называния, от учреждения или перераспределения имен. Что порой прямо тематизировалось. Стихи Тютчева:

Природа сфинкс. И тем она верней

Своим искусом губит человека,

Что, может статься, никакой от века

Загадки нет и не было у ней,

в свое время, пожалуй, привлекли пристальное внимание. Считываясь в контексте символического сознания, они воспринимались как романтическое высказывание о настоятельности преодоления "природы", и т.д. Однако смысловая структура высказывания дана в стихотворении определенно и отчетливо.

Само по себе стихотворение очевидно фрагментарно маргинально в буквальном смысле слова, присутствуя чемто сродни "не стихотворному" замечанию на полях тютчевской работы, предпосылая себя колофоном, который мог бы адресоваться любому его стихотворению, или находиться в поле любого произведения, наподобие комментария к теме "тщеты усилий" или тщетности попыток "выражения" как такового. Примечательно, что в этом тексте Сфинксу, благодаря существительному женского рода "природа" (вопреки русскоязычной традиции) возвращается, пускай даже в виде скользящего рефлекса, исконная категория грамматического рода женский род. Соседство, взаимопроникновение, семантическое взаимоопыление двух существительных, находящихся в заведомой оппозиции, позволяет обнаружить в открываемой ими перспективе перехода значений смысловую траекторию еще одного существительного: "загадка", в спектре значений связанного с памятью (например: "згадати" в украинском языке означает вспомнить), тогда как загадка остается отглагольным существительным, процессуальным понятием, вектор которого направлен в будущее, в котором памяти (или истории) как бы надлежит быть реализованной в полноте, однако уже воспоминанием, вобравшим и превратившем фрагменты наводящих аналогий в нечто тождественное себе. Природа Сфинкс Загадка. Такая фразаусловие (но она оборвана мной, она еще не началась в частице "не", это зерно еще не разбужено, оно еще грезит своим прорастанием), говоря словами Ж. Деррида,

"Не говорит того, что она есть, но то, чем она была".

Однако, она же и "говорит то, чем она будет, даже отдаваясь

сама себе, вручаясь себе, как собственное имя, растраченное

искусство утаивания: от выставки себя сокрыть"3

Такая фраза, такое предложение продления продолжается в не, в рассоединение, в отрицание (отрци), отречение, отказ от речи, главная функция которой есть, повидимому, разгадка некой загадки, обнаружение и развертывание, пребывающего за целостного БытияТайны, схватывание и овладение ЦельюОзначаемым, тем самым сокровенным и скрытым в языке загадки, в коде напоминания внутренней сущности Природы, иными словами того, что в словаре Даля классифицируется как "естество, все вещественное, вселенная, все мироздание, подлежащее пяти чувствам, но более: наш мир, земля со всем созданным на ней: противопоставляется Создателю". Природа в таком контексте (в "прошлом" этой фразы) и есть signatura rerum, загадывающая неделимое целое, начало, однако в ее будущем, предугаданном ею же самой или вычитанным из нее Тютчевым.

Она простирается в "не", растрачивая себя в неприбыли, что позволяет глаголу "губить" слышать себя в более старом или стертом стечении значений: края/потери/утраты.

О губительности выхода на край и утраты несколько ранее высказано Секстом Эмпириком во второй книге "Против логиков" (параграф 178). ____________________ 3 "Золы угасшъй прах", Ж. Деррида, пер. В. Лапицкого.

"Ужаснее всего, что вместе с этим (речь идет о воздержании

суждения о знаке в силу двойственности природы последнего

А.Д.) рушится даваемое им (знаком - А.Д.) обещание,

поскольку он, с одной стороны, обещает раскрыть чтото

другое, а с другой сам оказывается теперь опять

нуждающимся в другом для раскрытия себя самого. Ведь, если

все спорное неявно, а неявное воспринимается на основании

знака, то, конечно, и спорный знак, как неявный будет

нуждаться в какомто знаке для своего обнаружения."4.

Вместе с рушащимся обещанием происходит разрушение некоторых пределов, средостений, порядка. Иерархическая структура репрезентации мира вынуждена уступать его пониманию как взаимодействия множества структур (энергетических, информационных, etc.), равно как и пониманию языка, не опосредующего некие идеи и ценности, но вырабатывающего их или нескончаемо их снимающему.

Интересно отметить, что в высказывании Тютчева стираются такие классические оппозиции, как человекприрода, мужскоеженское, внутреннеевнешнее, сакральноепрофаническое и так далее, то, что у Пушкина обретает себя в форме амбивалентного мнения: "нет правды на земле, но правды нет и выше", так как природа есть то, что она есть: но отсюда начинает себя испытанная интрига овладения означающим Ж.Лакана, которую не следует упускать из виду, поскольку следующий фрагмент, следующее обещанное высказывание непосредственно относится к одной из первой в ряду идиом, управляющих европейским сознанием "Скупой рыцарь".