Сыщик
Шрифт:
— Ну а теперь, думается, можно спросить, куда вы вашего протеже пристроили? Не верится, чтобы столь хваткий человек, как вы, не нашел хоть какого-то применения…
— Представьте себе, нашел! — улыбнулся Вадецкий не без горького сарказма. — У меня здесь появились кое-какие полезные знакомства… Мне удалось ввести его в дом одного из здешних светских львов. Наши великосветские бездельники, пресыщенные всем на свете, в аппарате Штепанека увидели великолепное, оригинальное развлечение… Не смотрите на меня так насмешливо. Я и сам прекрасно понимаю, насколько это смешно и убого: развлекать таким изобретением скучающую толпу светских бездельников… Но это все, что мне удалось сделать. Хоть какая-то выгода…
Бестужев понятливо уточнил:
— И вы, наверное, не берете с них денег? Гораздо более привлекательным выглядит доступ в эти круги?
— Ну конечно, — деловито сказал Вадецкий. — Для репортера это выгоднее денег… Там порой можно получить такую информацию, какую обычным путем ни за что не добудешь…
— Да, я понимаю. И вот еще что… Как вас угораздило познакомиться с Гравашолем?
— Вот уж поверьте, я к таким знакомствам нисколько не стремился! — фыркнул Вадецкий. — Этот мизерабль нагрянул ко мне в бюро и стал, угрожая оружием, требовать сведений о местонахождении Штепанека. Ему зачем-то необходим телеспектроскоп, хотя я и представления не имею, какая от него польза анархистам… Я пытался уверить его, что со Штепанеком мы давно расстались — но он, оказывается, побывал в пансионате и вызнал, что я увез оттуда Штепанека совсем недавно… Тогда я попросил Бенито помочь, Бенито мне кое-чем обязан. Он прислал каких-то своих знакомых итальянских анархистов… ну а чем кончилось, вы сами были свидетелем. Итальянцы в горячности ничем не уступают французам и даже превосходят, вы видели, как славно они гнали людей Гравашоля…
— И вы полагаете, что на этом все кончилось?
— Наверняка, — убежденно сказал Вадецкий. — Теперь он знает, что меня есть кому защитить, что итальянские головорезы его молодчикам не уступят…
Бестужев покрутил головой:
— Гравашоль не похож на человека, способного бросить задуманное при первой же неудаче. Вы ведь сейчас — единственная ниточка, ведущая к Штепанеку, верно? А потому на вашем месте…
Он замолчал и прислушался, властным жестом приказав Вадецкому замереть.
Никаких сомнений — входную дверь пытались открыть, в замочной скважине что-то звучно поворачивалось с резким металлическим скрежетом. Таких звуков не бывает, когда пользуются привычным, подходящим для этого замка ключом — скорее уж они свойственны воровской отмычке…
Бестужев видел, как Вадецкий побледнел. Скрежет прекратился, дверь попытались открыть, но задвинутая щеколда помешала.
— Ну вот видите? — шепотом сказал Бестужев. — Кому же еще тут быть…
— Черный ход! — испуганным шепотом отозвался Вадецкий.
— Да, больше ничего и не остается… — кивнул Бестужев. — Показывайте дорогу, но я пойду первым…
— Зачем?
— Ох ты ж господи! — вырвалось у Бестужева. — Думаете, Гравашоль не догадался поставить у черного хода кого-то из своих молодчиков? Это же азбука…
Он первым спускался по узкой темной лестнице, стараясь бесшумно ступать на цыпочках — к сожалению, поспешавший следом репортер производил гораздо больше шума, как ни пытался Бестужев, оборачиваясь чуть ли не на каждой ступеньке, урезонивать его грозными взглядами. Очередной лестничный марш…
Бестужев первым увидел человека в котелке, привалившегося к косяку узкой двери. Вверх он не смотрел — и Бестужев кинулся вперед, одним прыжком преодолел пролет, прыгнул… и приземлился, без зазрения совести использовав этого типа как некое смягчившее удар подручное средство. Обрушился прямо на него. Субъект в котелке чувствительно грянулся об стену, успев удивленно охнуть. Он был на миг ошеломлен, и Бестужев, не тратя времени, пнул его в коленку, ударил в горло, а напоследок безо всякого изящества и жалости нанес совершенно мужицкий, размашистый удар «под душу». Противник издал неописуемый звук и рухнул, судорожно хватая ртом воздух.
— Быстрее! — прикрикнул Бестужев.
Достал браунинг, загнал патрон в ствол и, держа пистолет наготове, рывком распахнул дверь. Ну да, конечно: возле двери отирались уже знакомые индивидуумы: двое из тех трех, что заявились с Гравашолем в пансионат. Неширокая улочка, застроенная старинными зданиями, плавно изгибавшаяся вправо, единственный прохожий, неспешно шагавший совсем близко…
Свидетель, к сожалению. Но ничего не поделаешь. Целя в них из браунинга, Бестужев жестко приказал:
— Стоять на месте! Не вздумайте хвататься за оружие! Должен предупредить, господа, я к анархизму отношусь без всякого почтения, так что галантного обращения не ждите…
Они не шевелились, таращась на Бестужева хмуро и зло — видывали виды и прекрасно понимали, что шансов у них нет. Прохожий, Бестужев видел краешком глаза, остолбенел с разинутым ртом: зрелище, должно быть, для этого приличного и тихого квартала было не самое обыденное…
— Достаньте оружие! — продолжал Бестужев. — Держи его за дуло! Кому говорю!
Не было возможности соблюдать политес — и он, чуть приподняв пистолет, решительно нажал на спуск. Пуля ударила в кирпичную стену над самыми головами анархистов, срикошетила, выбив посыпавшуюся им на головы крошку (прохожий в ужасе присел на корточки и обеими руками натянул себе котелок на уши, как будто это делало его невидимым или заговоренным от случайной пули).
Вот теперь подействовало: оба, вжимая головы в плечи, невольно пригнувшись, проворно извлекли свои «бульдоги», держа их пальцами за стволы. Бестужев огляделся, сделал шаг вправо, присел, держа обоих под прицелом и, поднатужившись, отвалил массивную черную решетку водостока:
— Оружие туда, живо!
Они повиновались. Когда оба револьвера глухо стукнули о дно водосточного желоба, Бестужев закрыл решетку и выпрямился.
— Не умрете вы своей смертью, молодчик, — мрачно сообщил один из анархистов.
— Там видно будет… — рассеянно ответил Бестужев. — Оба на лестницу, быстро! Если попробуете высунуться — пристрелю!
Ворча что-то под нос, бросая угрожающие взгляды, оба исчезли за дверью черного хода. Вадецкий все это время торчал поблизости с видом совершенно ошарашенным. Захлопнув дверь (слышно было, как внутри ворочается и охает ушибленный), Бестужев дернул репортера за рукав, прикрикнул:
— Бежим!
Оба кинулись прочь, мимо прохожего, так и сидевшего на корточках в полном оцепенении. Бестужев, конечно, Вену совсем не знал, действовал по интуиции — на первом же перекрестке свернул направо, потом налево, давно уже спрятав пистолет, замедлил бег. Быстрым шагом они петляли по узким, причудливо переплетавшимся улочкам какого-то старинного района столицы — и в конце концов оказались на какой-то просторной «штрассе», где потоком катили экипажи, резко крякали клаксонами автомобили, публика прогуливалась исключительно «чистая», а поодаль виднелся чинно прохаживавшийся полицейский.
Слегка подтолкнув спутника локтем, Бестужев распорядился:
— Быстренько придайте своему лицу нормальное выражение, ни к чему, чтобы на нас обращали внимание…
Вадецкий нервно оглянулся:
— А они… Они…
— Успокойтесь, — сказал Бестужев, облегченно вздохнув. — Они наш след потеряли. Пойдемте. Остановим фиакр, уедем в какое-нибудь тихое местечко подальше отсюда и обсудим, как жить дальше. — Он покосился на репортера, усмехнулся: — Что вы приуныли, Карл? Никто вас не заставлял лезть в это дело… и выбирать столь беспокойную профессию…