Сыновья
Шрифт:
Анна Михайловна не сразу разглядела всех и узнала: мокрые, горячие глаза ее заволакивало. Но, разглядев и узнав, она уже не спускала глаз с президиума, со Сталина. Она стояла от него далеко, и он казался ей таким же, как на портрете.
Не скоро удалось председательствующему восстановить тишину в зале, не сразу все уселись. Но когда эта тишина все-таки наступила, Анна Михайловна услышала, как Сталин, внимательно вглядываясь в сидящих в зале колхозников, сказал:
— Женщин мало.
«Вона какой нам почет, — подумала, усмехаясь, Анна Михайловна. — А верно: лен-то — бабье дело… Можно было и побольше женщин пригласить… Не догадались».
Совещание началось. Колхозники и колхозницы поднимались на трибуну и запросто, как у себя в колхозе, беседовали, делясь опытом. Руководители партии и правительства подробно расспрашивали, интересовались каждой мелочью, точно сами хотели, выйдя из этого зала, пойти на поле и выращивать лен и коноплю. Анна Михайловна предположила: они хотели уяснить себе все секреты льноводства. Но по тому, как члены правительства обстоятельно входили во все подробности дела, толкуя о посеве, тереблении и обработке льна, она, дивясь, поняла, что они, пожалуй, знают по льну не меньше их всех, собравшихся здесь стахановцев, и только проверяют себя.
Однако было, очевидно, кое-что новое в речах колхозников: руководители партии и правительства, слушая колхозников, переглядывались между собой, не раз брали карандаши и что-то записывали на листочках бумаги.
С завистью смотрела Анна Михайловна, как выступавшие на трибуне колхозники и колхозницы заходили в президиум, пожимали руки всем сидящим там. Как ей хотелось сделать то же самое! Но она не решалась попросить слова, хотя ей казалось, что она не потратила бы попусту ни одной минуты и рассказала бы по льноводству такое, чего еще никто, вероятно, не знал.
Колхозница из Смоленской области подарила президиуму альбом, о котором говорила Анне Михайловне, и тоже пожала всем руки. Потом она долго разговаривала с Калининым.
В перерывы колхозники и колхозницы окружали руководителей партии и правительства, и они, беседуя, гуляли с делегатами по коридору. Анна Михайловна подходила близко и прислушивалась. Ей понравилась простота, с которой они обращались с людьми.
«Неужели все большие люди такие простые? — думала она и отвечала себе: — Да, наверное… и оттого они большие, умные… и любят их оттого».
Она не спускала глаз со Сталина и досыта на него насмотрелась. Он выглядел старше, чем на портретах, и не такой высокий и плотный. Скорее он был худощав и, вероятно, немного выше ее ростом. Все ей нравилось в нем: и его спокойная походка, и привычка изредка трогать усы, и приятная усмешка крупных губ, и его тихий ровный голос, и его манера, беседуя, подчеркивать важное.
Не раз замечала Анна Михайловна на себе взгляд Сталина. Может быть, и вероятнее всего, ей это только казалось, но она, робея, пряталась за колхозницами.
«Поговорю с ним… наказывали мне… непременно… в следующий перерыв, — говорила она себе, но, когда перерыв наступал, у нее опять не хватало смелости подойти. — Все и без меня сказано, — думала она, успокаивая себя. — Дай вам бог здоровья, родные вы наши, голова народа… вот и весь мой разговор».
Ее рассмешил и порадовал седенький старикашка, опытник из Горьковской области. Он хорошо и весело рассказал, как работает его колхоз «Заря коммунизма».
— Воистину заря, скоро солнце будет, пречудесно, — говорил он и в конце речи, обернувшись к президиуму, неожиданно произнес: — Тут вот что мне нужно: моя горьковская делегация желает… чтобы вы, товарищи, снялись с нами на карточке… с делегацией.
— Обязательно, — ответили ему, — обязательно снимемся мы все с делегатами и с вами, горьковцами.
— Вопросов больше не имею, — старикашка поклонился, но, как и все, засеменил в президиум и пробыл там порядочно.
Старикашка этот, как заметила Анна Михайловна, прямо места не находил себе на совещании. В перерыве он, заигрывая, все приставал к колхозницам, отводил в сторону то одну, то другую, горячо в чем-то убеждая.
— Ударяешь за ударницами? — посмеялись над ним. — Или за трудоднями?
— Своих некуда девать, — торопливо ответил старикашка и, беспокойно поглаживая седые пушистые усы, добавил: — Нуждаюсь в хорошем человеке.
— Бери на выбор. Здесь все хорошие.
— Такому орлу отказа не будет.
— Уверен, — старикашка важно приосанился и, подлетев к знакомой Анны Михайловны, смоленской колхознице, вкрадчиво спросил: — Вдова?
— Замужем, — сказала та, улыбаясь.
— Пречудесно, — обрадовался старикашка. — Мне замужнюю и надо.
Анна Михайловна пошутила:
— Отобьешь?
— Отобью, — раздул старикашка усы и продолжал деловито: — Ребят много?
— Да ты серьезно? — отшатнулась колхозница.
— Сватаю. Очень серьезно… Могу удостоверение показать.
— С ума сошел! — сказала Анна Михайловна.
Старикашка жалобно вздохнул.
— Что поделаешь? Мне в колхоз возвращаться одному нельзя. Слово дал — привезу. — Он потянул колхозницу за собой, и Анна Михайловна слышала, как торопливо зашептал: — Дом новый, пречудесный, корова припасена. С новотелу по двадцать литров доит… Овцы, поросенок… и тыщу трудодней в придачу… Идешь?
— Нашел место балаганить, — сердито ответила колхозница, возвращаясь к Анне Михайловне. — Не к лицу такие шутки старому.
— Ста-арый? — жених вытаращил глаза и от удивления даже руками всплеснул. — Клевета! Прошлый год капитально отремонтировали.
Анна Михайловна и знакомая ее невольно расхохотались.
— Отремонтировали? Те-бя?
Старикашка живо смекнул, какое произошло недоразумение, и рассмеялся громче их, показывая розовые, как у младенца, десны.