Сумерки
Шрифт:
— Хочешь развлечься, — сказала она, ничуть не сомневаясь. Я ее понял: оставшись на ночь без работы, вцепишься в любой шансик. Вздохнул:
— Очень хочу, — и пожаловался, брезгливо оглядев ее сверху донизу. — Но ты же видишь, здесь не с кем.
Она скушала, не поморщившись.
— Алекс, — подал голос Мясоруб. — Милый… — и я отодвинулся, чтобы он не полез целоваться. — Ты мой самый лучший друг. Я тебя очень люблю.
— Знаю, — сказал я ему.
— А ты меня? — подозрительно спросил он и рыгнул.
— Что за вопрос! — воскликнул я, еще отодвигаясь.
— Ты отличный парень, — с трудом проговорил Мясоруб. — Мой лучший друг… — он погрустнел. — Я хочу открыть тебе свою тайну. Ты ведь не разболтаешь?
— Мог бы и не спрашивать! — оскорбился я. Судя по всему, начинался сеанс очередного признания. Он зыркнул стеклянными глазками по сторонам и проплевал мне в ухо:
— Слушай. Как ты думаешь, кто я такой?
— Как кто? — я удивился. — Работаешь на мясокомбинате. Это официально. А в свободное время становишься специалистом по вскрыванию замк'oв. Ты ведь хороший слесарь, Мясоруб, это твоя основная профессия.
— Да, я взломщик, — горько подтвердил он. — Но ты ошибаешься, Алекс. Моя основная профессия не просто взломщик, а взломщик в группе Балабола. Усек?
Я ничего не сказал ему на это. Я сидел и молча переваривал информацию. Группа Балабола… Не зря витают слухи, ой, не зря, и я уцепил верную нить, я просто молодец. Вот тебе и второсортный хозяйчик, вот тебе и мелкая сволочь!
— Ты ведь, кажется, с ним в дружбе? — продолжил Мясоруб. — Наверное, сам все знаешь. Сам, наверное, ему служишь… А? Небось и любишь его, толстозадого кобеля…
Я выразился аккуратно:
— Каждый кому-нибудь служит, никуда не денешься. Только мы с Балаболом не друзья, тут тебе натрепали.
Он обрадовался.
— Не друзья! Значит, ты его не любишь? Слушай, и я тоже. Он меня за дешевку держит, падаль, — в глазах у немца полыхнуло. — Поймал меня на крючок, взломщики-то нынче бросовый товар… Как я веселился, когда у него с банком сорвалось! Ты меня понимаешь, Алекс. Про банк-то Балабол тебе рассказывал, конечно?
Я тактично промолчал. Впрочем, Мясоруба не нужно было подстегивать, его и так несло.
— Да, отлично он погорел. Знаешь, как получилось? Вышел на него один шайскерл из банка, какой-то тамошний начальничек, предложил совместную операцию. Короче, почистить компьютеры предложил. Шайскерлу самому было не справиться, там ведь сложно, запутано, номера счетов нужно разнюхать, коды доступа… Еще подготовить, куда бежать, а значит — билеты, документы… В общем, сговорились они, Балабол все сделал, кучу денег вбил, а этот начальник взял и исчез. Видать, сам грабанул банк, а потом сбежал. Ну я хохотал, ты не представляешь!
Я молчал прямо-таки самоотверженно. Не спугнуть бы. Не спугнуть бы дурака. Пьянь, трепло…
— Видишь бармена? Как его там?.. Ну, вон тот еврейчик, юд недобитый… Ты, Алекс, и с ним дружишь, я знаю, ты со всем здешним дерьмом дружишь. Это он вывел Балабола на того парня из банка. Или наоборот, парня на Балабола… Они вроде приятели, бармен и банковский начальник. Оба словоблуды, любят поумничать, паразиты. Бармен твой поганый… он на крючке у Балабола… — Мясоруб вдруг вскочил, завопил. — Сволочь! — и упал обратно, обессиленный. Он замолчал — почти как я. Подпер голову руками, выкатил глаза на стол и посидел так, раскачиваясь. Затем всхлипнул басом:
— Работать на такую тварь! Это же надо докатиться! Все мы докатились. Ты, небось, тоже на него ломаешься, признавайся…
Я протянул ему полный стакан. Он чуть хлебнул, и на него напала икота. Минуты три он тщетно пытался что-то выговорить, судорожно дергался, испуганно вцепившись в стол, одним словом, мучался. В результате — протрезвел. И понял, что наболтал кучу лишнего. Мгновенно краски любви в его лице поблекли: немец с ненавистью покатал по столу ребристую стеклотару и стал убийственно мрачным.
— Забудь, что тебе говорили, ясно? — сказал он напрямик.
Ручищи его сжались в шары, и я почувствовал, что мне нехорошо. Сработала защитная реакция — я привычно притворился пьяным.
— Все! — сказал я. — Забыл. Раз тебе надо, значит, все. Ты мой лучший друг! — перегнулся через стол и поцеловал его в губы. Получилось неожиданно, поэтому Мясоруб не успел отшатнуться. Он удовлетворенно облизнулся, отвернулся и выдал вопль:
— Юнг! Сюда, сволочь! Жидкий воздух со льдом!
Поверил, значит. Хотя, кто его знает. Во всяком случае, разрешается передохнуть, пока обошлось. Вообще, он мальчик что надо: сильный, смелый, чистокровный… Но есть у него одна беда — природа обделила его мозгами. Когда он заливает в себя больше, чем можно, это становится особенно заметно. Что-то там у него в голове барахлит, будто выключатель срабатывает. Недавно, к примеру, вылакав пяток-другой графинов, Мясоруб полез ко мне с нескромными предложениями вечной мужской любви. Влажно глядя мне в глаза, звал в гости, но я благополучно удрал тогда. А сейчас его откровенность перешла границы допустимого идиотизма. Да…
— Ловкач, — тихо сказал я подошедшему официанту. — Счет.
— Что? — встрепенулся Мясоруб. — Ты уходишь?
— Да, — неохотно признал я, — проветрюсь, пожалуй.
— Погоди, пойдем вместе. Сейчас допью…
Я отсчитал, сколько требовалось, швырнул хрустящие на стол, направился к выходу. Сзади громыхнул сиплый бас: «С меня возьми», — и я ускорил шаг, панически придумывая, что же делать.
Он догнал меня у дверей, на улицу мы вышли вместе. Было жутко темно. Свет, льющийся из витрин «Бутсы», освещал лишь крохотное пространство улицы, и этот освещенный участок торопливо пересекал насреддин. Ага!
— Эй, стой! — крикнул я. — Стой, тебе говорят!
Сухомордый моментально остановился.
— Вы мне, товарищ?
— Какой я тебе товарищ? Забыл, где находишься?
Он испугался. Взялся руками за голову — подержал и отпустил, бормоча:
— Илелло акши ходо… Простите, сударь-бай, я болен. Недавно переехал…
— Почему ты шляешься в такое время? — начал я. — Лояльный насреддин должен лежать в постельке. Поощряется даже видеть сны.
— Я иду к больному брату, — промямлил он.