Судьба семьи Малу
Шрифт:
Это был монотонный, душераздирающий звук. Никто никогда такого не слышал. Жалоба настолько ритмичная, что не походила на человеческую. Скорее, она напоминала ночной зов какого-то зверя или скрип тормозов.
— Он попал не туда, куда хотел. Дверь аптеки была узка.
— Разойдитесь! — кричал полицейский. — Выйдите отсюда все! Ну, что же вы? Не мешайте, черт возьми! Мы же не в театре!
Люди все-таки не выходили, только встали в сторону. Тело положили прямо на пол, головой к эмалированной урне для мусора. Одна из женщин, которая захотела посмотреть, упала в обморок.
Да, зрелище было не из приятных. Малу, наверное, был слишком взволнован, чтобы прицелиться, как ему хотелось. Видимо, дрогнула рука? А может быть, он промахнулся нарочно? Во всяком случае, пуля, кажется, прошла через подбородок в угол рта и буквально снесла часть челюсти.
Глаза его были открыты. И это производило особенно страшное впечатление. Он все еще видел людей, двигавшихся вокруг него. Он смотрел на них снизу вверх, и один глаз у него почти полностью вылез из орбиты.
— Ну, где же доктор?
— Я ходил к нему, сударь. Его нет дома.
— Тогда позвоните другому врачу! И в больницу… Но, ради Бога, расступитесь же…
Аптекарь распечатал пакет гигроскопической ваты и вытер кровь, которая уже разлилась липкой лужей на пыльном полу.
А Эжен Малу все не умирал. Жить в таком состоянии казалось невозможным, и каждый в глубине души желал, чтобы скорее наступил конец, лишь бы не видеть его взгляда, не слышать этого непрерывного стона.
Полицейский оттеснил большую часть присутствующих и стоял против двери, у которой все плотнее собиралась толпа. Из темноты то и дело появлялись новые лица, освещенные то желтым, то зеленым цветом стоявших в витрине бокалов.
Направо от прилавка кто-то звонил по очереди всем врачам, живущим в округе, но в этот час большинство из них навещали своих пациентов.
— Эго Малу, — говорили в толпе.
— Как это произошло?
— Кажется, он выходил от графа…
Граф д'Эстье стоял один на тротуаре возле своего крыльца.
И когда по улице, по всему кварталу пронеслась эта новость, у людей появилось чувство стеснения.
Все читали статьи, публиковавшиеся в последние дни в «Светоче Центра». Все прочли еще более угрожающую, почти торжествующую статью, появившуюся в то самое утро: «Конец Малу».
Все радовались, потому что давно с увлечением следили за этой битвой.
— В конце концов его доконают.
Теперь его доконали. Эжен Малу лежал здесь, на полу, в этой маленькой аптеке, половина лица у него была снесена пулей, плечо его пальто залила кровь. И понемногу люди отступали. Они хотели знать, но сами предпочитали не видеть.
Сначала по улице, потом постепенно по всему городу поползло, охватывая одного за другим, чувство какого-то общего стыда, и уже многие с неодобрением поглядывали в сторону графа д'Эстье, в одиночестве курившего возле своего дома.
Случается, что возбужденные мальчишки бросают камнями в шелудивую кошку. И когда им удается попасть в нее, ранить, но не смертельно, они не подходят к ней близко, испуганные текущей из раны кровью и предсмертными судорогами животного, которое никто из них не осмеливается прикончить.
Поскорей бы Малу умер! Маленький аптекарь в белом халате ходил вокруг него, то нагибаясь, то выпрямляясь. Он открывал склянки, исчезал в лаборатории, возвращался со шприцем в руках. И несмотря на то, что дверь была закрыта, по-прежнему слышался — или казалось, что слышится, — этот ритмичный стон, которого в конце концов не выдерживали нервы.
— Идите играть подальше отсюда, дети!
Наконец появился автомобиль врача. Он бросился в аптеку, на ходу снимая пальто.
Сможет ли он спасти Малу? Но тогда будет еще хуже. Всем придется видеть его обезображенное лицо, а с него станется — в городе все знали, что он на это способен, — ходить по улицам в таком виде, занять свое обычное место в «Кафе де Пари» — словом, сделаться чем-то вроде живого упрека.
Вот почему в глубине души каждый желал его смерти. Все ожидали сигнала из аптеки, после которого можно будет вздохнуть с облегчением, — сигнала, оповещающего о том, что все кончено.
В это время на углу Муленской улицы появились трое парней лет шестнадцати — семнадцати. Они возвращались из коллежа. У каждого в руках были книги и тетради. Тот, что шел посередине, был самый высокий, самый стройный, а в своем темном, прямом пальто он казался еще выше.
Они шли спокойно, крупными шагами, разговаривая между собой, по левой стороне улицы, там, где находился особняк д'Эстье. Один из них рассказывал:
— Я так и сказал учителю английского, что если он во что бы то ни стало хочет мне…
Их узнали. Теперь смотрели на них, в особенности на того, который шел посередине и тоже бросил рассеянный взгляд на толпу, собравшуюся возле аптеки.
Наверное, все трое сейчас перейдут на другую сторону улицы, чтобы в свой черед узнать, в чем дело, увидеть, что происходит. Люди невольно еще теснее жались друг к другу, словно загораживая им дорогу.
— Господин Малу…
Кусок темного тротуара, полуотворенная дверь, к которой ведут пять ступеней крыльца, граф д'Эстье с недокуренной сигаретой в руке, направляющийся к подросткам.
— Могу я попросить вас зайти на минутку ко мне? Молодой человек с удивлением смотрел то на него, то на аптеку.
— Извините, — сказал он своим товарищам.
Все видели, как граф и юноша поднялись по ступенькам. Дверь закрылась неплотно, и ручка на этот раз снова начала поворачиваться. Это не могло тянуться долго. Иные даже стали отсчитывать секунды. Люди прислушивались, не слабеет ли предсмертный хрип. Они видели, как доктор Фошон, выпрямившись, прошел за прилавок, чтобы вымыть руки.