Чтение онлайн

Они были у доктора, и старик доктор, осмотрев Карташева, долго качал головой.

–  Организм ослаблен. Здесь в Петербурге оставаться немыслимо... на юге, конечно, может быть... Во всяком случае, не теряя времени надо уезжать.

Выйдя от доктора, Карташев, мрачный и упавший духом, заявил дяде:

–  Я не поеду никуда, а тем более к матери.

–  Умрешь.

–  Умру, - глухо, безучастно повторил Карташев.

Дядя ушел и обдумывал, как помочь новому горю. Приехав домой, он послал срочную телеграмму сестре. К вечеру получена была на имя Карташева следующая телеграмма:

"Если Тёма не хочет маминой смерти, он немедленно приедет. Наташа".

Карташев повертел телеграмму и мрачно произнес:

–  Еду...

Послали телеграмму о выезде и приступили к сборам. Выкупили вещи, часы. Тысячи в три обошелся этот год, и еще рублей триста истратил дядя на выкуп вещей, уплату долгов. Он только качал головой. Перед отъездом дядя пожелал, чтобы Карташев свез его к Казанской божией матери.

–  Лучше сами поезжайте: я ведь неверующий... хотя и молюсь... прибавил Карташев, подумавши.

–  И молись: сегодня не веришь, завтра не веришь, а все-таки придет твой час.

–  Пожалеет наконец господь?

–  Пожалеет.

Дядя настоял на своем, и Карташев поехал с ним в Казанский собор. Там под громадными сводами звонко отдавались их шаги, и дядя, с большим вытянутым лицом, испуганно спрашивал племянника:

–  Тёма, где икона?

Карташев оглянулся и показал на одну из икон.

Дядя, запасшийся целым пучком свечей, подошел благоговейно к иконе, поставил свечи и, стоя на коленях, стал читать молитвы.

Карташев стоял в стороне и безучастно смотрел на образ.

–  Ежели Казанской, - шепнул ему на ухо сторож, - то не тому образу молятся они...

Карташев быстро подошел к дяде и смущенно сказал:

–  Дядя, я ошибся: вон тот образ.

Дядя, оборванный в разгаре молитвы, вскочил и с непривычной горячностью накинулся на племянника:

–  Ну, ведь это же просто бессовестно! Ну, что же это? ткнул куда-то... Ну, ей-богу, просто на смех... так вот, чтобы только издеваться...

–  Дядя, голубчик, ей-богу же, я не виноват... Честное слово, не нарочно...

–  Э! Терпеть уж этого не могу... Ну, где же настоящая?

–  Вон, вон...

–  Опять что-нибудь окажется?

–  Верно, настоящая, - кивнул головой сторож.

–  И свечи все истратил!

Дядя мелкими шажками пошел купить новых свечей и направился к указанному образу.

Карташева разбирал смех, но он удерживался, и, когда дядя кончил молиться, он с серьезным лицом пошел рядом с ним из церкви. Дядя шел озабоченно-торопливо и с упреком говорил племяннику:

–  Нельзя, нельзя, голубчик, без бога.

–  И я говорю, - ответил Карташев, кивнув головой.

–  Говоришь, а что делаешь? Не ты один, конечно: все ваше поколение.

–  У всякого поколения свой бог...

–  У тебя какой?

–  У меня нет, и потому я не поколение.

–  Кто ж ты?

–  Китайский навоз... Там четыреста миллионов каждого поколения уже две тысячи лет насмарку.

Карташев переменил разговор.

–  Бросил пить, и ни капли не тянет. Хотите, брошу опять курить? Бросаю, честное слово...

Дядя даже рассмеялся, увидя, как Карташев пустил по улице свою табачницу.

–  Знаю я, голубчик, что, если б хороший кнут на тебя, ты потащил бы такой воз...

–  Кнут - вы, конечно? Не было вас перед французской революцией.

–  И поверь, что, если б я был Людовиком Пятнадцатым, так, ей-богу же, ничего бы и не было.

Карташев хохотал до слез.

–  Ах, дядя, голубчик, один восторг вы...

Дядя шел быстро, подбирал высоко ноги, улыбался и пренебрежительно повторял:

–  Дурень ты, дурень!

Совсем было выехали, как вдруг на вокзале Карташев увидел мелькнувшую Горенко. Сообразив, что и она тоже едет, он наотрез отказался ехать в этот день.

Дядя каждый раз, как племянник проявлял новый каприз, приходил в полное изнеможение. Он бессильно топтался на месте, вытирал пот на лбу и придумывал, как бы опять настроить на лад своего норовистого спутника.

–  Но почему же ты не едешь?

–  Не все ли равно вам? Сегодня не еду.

–  Скажи прямо: может, ты завтра и совсем не поедешь?

–  Завтра, честное слово, поеду.

–  Но почему же не сегодня?

–  Не скажу.

Дядя подумал и произнес решительно:

–  Я один еду.

–  И отлично.

–  Ну, знаешь, честное слово, сколько живу, ничего подобного, никогда такой мороки у меня не было, как эти дни с тобой... я просто болен... живого места нет во мне.

–  А я умираю и то молчу.

–  Эх, батюшка, все мы умрем... не о том надо думать, а о том, чтоб поменьше мучить близких... Больной, больной, а уж из рук вон!

На другой день опять чуть было не расстроилась поездка.

–  Дайте мне карманных денег, - потребовал Карташев.

–  На что тебе?

–  Не хочу быть от вас в зависимости.

–  Да что ты, господь с тобой?

–  Мне три месяца жить осталось, и довольно с меня всякой опеки... Я ведь отлично вижу и читаю ваши мысли: вы вот усадите меня в купе, тронется поезд, и тогда я весь в ваших руках. Не хочу: ни в чьих руках я с этого времени никогда не буду... Так и запишите и маме передайте... Я теперь не то, чем был прежде, тогда мне было что терять, а теперь у меня надежный товарищ.