Стрельцы у трона
Шрифт:
– - Скажи... Сказывай, отче.
Сплетясь живым кольцом, кто стоя, кто сидя рядом на табурете, кто прямо опустившись на ковер у ног инока, дети стали слушать его рассказ.
– - Было то не столь давно, еднако, и не в близку от нас, пору. Скончал дни живота своего император преславной Византии Аркадий, коего царица Евдокия воздвигла гонения на блаженного псалмопевца, рачителя веры Христовой Иоанна, рекомого Хрезостома, сиречи: Златыя уста по-словенски.
– - Вот ровно бы ты у нас, отче Симеоне, -- заметила бойкая Софья, которая всегда особенно внимательно прислушивалась к словам красноречивого наставника.
– - А ты слухай, молчи да помалкивай, царь-девица!
– - с ласковой угрозой отозвался инок.
Так прозвал он свою любимицу царевну. Живая, находчивая, настойчивая по характеру, она всегда верховодила в играх с братьями и даже со старшими сестрами. Ученье тоже ей давалось много легче, чем остальным детям царя.
– - Скончалась та Евдокия и преставился император сам Августус. Осталися по них сироты-детки, малолетки: наследник-цесаревич, чадо единое мужеска пола, малость постарей, вот, нашего царевича, так годков десяти, да четверо сестер-цареван. Старшой-то самой, никак, девятнадцатый годок...
– - Как сестре Овдотье, -- снова вставила Софья.
– - Так, скажем. И волей родителя -- Августа, в Бозе опочиваго, остался правителем на царстве некакий еунук Антиох, из персианов, верою, однако, Христовой просвещен еси был...
– - Еунук -- это безбородый такой... Што царицыны терема в Цареграде стерегут?
– - опять задала вопрос София.
– - Я видала: мних один к нам такой наезжал. Даров молил для патриарха для цареградского. Словно баба старая, у-у, какой...
И девочка забавно сморщила все свое лицо, изображая евнуха-монаха, недавно гостившего на Москве.
– - Вот, вот... Был той Антиох пестуном -- дядькой царя-отрока. Да покуль живы были родители, и он дело свое добре правил. А как остался сам старшой во всей земле -- и сдурел. Неподобно вести себя почал. И дела государские в небрежении покинул...
– - А казнить бы ево за то!
– - строго сдвигая темные густые свои брови, снова вставила замечание Софья.
– - Ну, где казнить? Кому? Слыхала ж: государь малолеток сам еще. Да и духу не хватило бы наставника свово позорить.
– - Ну, ежели он ровно баба, сестра бы старшая вступилася!
– - не унимаясь, сказала царевна. Очевидно, она очень близко к сердцу приняла историю, которую начал им рассказывать Симеон.
– - И то... По твоим по словам и вышло, мудреная ты моя! Призвала царевна Пульхерия многих вельмож первых, кто с Антиохом не в дружбе был. К отцу патриарху святейшему сама понаведалась. Говорит: "Можно ль на царстве еунука-персиана терпеть да ко всему о земле нерачителя? Одно знает: злато гребет, шлет караванами в свою персицкую сторону. Скоро и вовсе казну опустошит". Согласилися все с царевной. Нашлись воины верные, ночью в опочивальне захватили персюка.
– - И смерти предали?
– - сверкая глазами, задала снова вопрос бойкая девочка.
– - Сослали далеко. В такой край, где и не выжить никому. И то добре, без кровипролития, как Христос заповедал... Тогда взяла себе царевна Пульхерия правительство и, како подобает, Августой-цезаревной нареклася. По-мужески царством стала править, вестимо, заодно с мужами совета старейшими да разумнейшими. А сама жизнь истинно святую вела, в посте и в молитве пребывала, храмы воздвигала, строила Господни, обители иноческие ухичивала, дарами оделяла щедрыми. И долго тако было. Брат подрос, оженила она ево. А сама -- по-старому землей владела...
– - А что же брат-то? Ежели женатый уж он да большой стал? Как же он? Каков же он государь был?
– - Да ни во што и не мешался. С малых лет видел, что сестра хорошо правит. Ему и лучче. Слабосильный был той Феодосий император. Умом тоже не больно востер. Вот и рад! Что ему ни подаст сестра на царскую скрепу, он любой указ и подмахнет, даже не прочтя. Стала уж сестра Пульхерия ему с досады толковать: "Этак править можно ль? Мало что тебе подадут? А ты, не глядя, и руку приложил! Срам!" -- "Пустое, -- говорит ей брат-государь, -- мне за тобой спокойно. Жизнь долга ли нам на земле дана? Ты -- царством ведай. Я -- поживу на свое удовольствие. Что еще там с делами главу свою мне сушить!" Ни слова не сказала Пульхерия-Августа. А на друго утро и приносит ему за большой печатью харатейный лист. "Подпиши!" -- говорит. Он и черкнул по обычаю своему, и не глянувши, Федосей-император.
А к вечеру сестра присылает своего еунука с той самой хартией к брату, и еунук говорит: "Прислала меня Пульхерия-Августа. Поизволь, государь, супруге твоей, Евдокии-афинянке в гинекион идти в царевнин. Утром твой своеручный указ даден: "Аки рабу, во оно время сребром купленную, передал ты супругу свою сестре в рабство!.." Вот подпись твоя царская, печать большая и скрепа. Все, как след!" Побледнел, затрясся даже Феодосии. "Не дам, не пущу!
– - кричит.
– - Жена моя, императрица, государыня -- не раба Евдокия!.." А та, при всем была, слушала и говорит: "Пусти государь! Перво дело: ты сам подписал. И печать большая при указе. Сам царь, коли раз руку приложил, своего указу менять не может. Не водится так. А второе: худа мне не будет. Шутку завела сестра-правительница. Поучить тебя хоче: не чтя указов, не прикладывал бы руки своей кесарской. Поглядим, што со мной делать станет?" И пошла в гинекион, в терем женский в царевнин... А Пульхерия и впрямь, аки рабу, приняла золовку-императрицу, за работу засадила за простую... Чуть ли не в брань да в толчки приняла, кода та ей не потрафила. Узнал Федосей. Не свой стал. Кричит: "Пускай сестра жену вернет! Не то стражу возьму, весь ее гинекион разорю"... Послушала Пульхерия, сама привела к брату императрицу Евдокию. Пытает его: "Станешь ли наслепо указы давать, не прочтя, руку прикладывать?". Слова не сказал брат-государь, отвернулся, молчит, нахмурился. Только с той поры каждую строку дважды перечтет, ничем подпишет... Вот какая девица-царевна Пульхерия была.
– - Ну, а далей што? Как с ими было?
– - Далее, зло затаила Евдокия и другие на Августу-Пульхерию. Наветы навели. Удалил ее брат от себя, изгнал из чертогов царских. Та, лих, не стало царевны, и порядку в делах да на царстве не стало. Все -- тащиць казну почали на разные стороны. Народ замутился. Только и слышно по стогнам стало: "Вернуть нам Пульхерию-Августу. Одна народу она оборона от вельмож, от грабителей!". Ну, и вернули. Так до кончины до братней она и правила всем царством.
– - А как он скончался? Ужель девица царем и взаправду стала? Нешто, можно оно?
– - вся раскрасневшись, захваченная рассказом, допытывалась София.
– - Никак не можно. Закон византийский не велит. Обычай не ведется. Царям подобает лишь престол занимати. Не то у византийцев, како у нас, у словен было, где и жены государили, скажем, Ольга, княгиня великая да иные... Тамо -- мужеску полу единому скипетром владеть належит... Избрала и Пульхерия супруга себе и нарекла его императором. Простого, незначного воина взяла, из стражи своей из кесарской, именем Маркиан. И до брака ему сказала: "Людей ради, для всенародного мнения потребно на троне императору, у меня супругу быти. Но помни: как прожила я в девстве, в чистоте монашеской пятьдесят и четыре года жизни моей, тако и впредь будет. Почести тебе всякие. Утехи и воля. Мне власть, молитва и келья моя девичья, опочивальня особая во дворце нашем императорском...". Так и пребыла чистой девой, непорочной до конца дней своих. А при кончине и вовсе схиму прияти сподобилась, как оно подобает государям христианским, правоверующим... Вот она какая Пульхерия -- девица-государыня византийская на свете була!..