Чтение онлайн

– Дивно! Дивно!
– пробормотал он.
– Жду ваших распоряжений.

– Возлагаю все на вас, - сказал я.
– На шканцах вы обретете некоего мистера Пайкрофта. Сам я полностью выбываю из игры.

– Полицейского не отпускать ни в коем случае. Кто я ныне, как не орудие мести в руках всемогущего Провидения? Кстати, утром я сменил запальные свечи. Сэлмон, переправьте как-нибудь домой этот кипящий чайник. Я один тут справлюсь.

– Леггат, - сказал я своему шоферу, - помогите Сэмону доставить автомобиль к их дому.

– К их дому? Сейчас? Это же очень тяжело. Это невыносимо тяжело.

Он чуть не плакал.

Хинчклифф вкратце описал шоферам состояние автомобиля. Пайкрофт ни на шаг не отходил от нашего пленника, который с ужасом оглядывал подрагивающий "октопод", а вольный ветер сассекского нагорья со свистом пробегал по вереску.

– Я согласен добраться домой пешком, - сказал констебль.
– Ни на какую станцию я не пойду. Малость поразвлекались и кончим все ладом.

Он нервно хихикнул.

– Каковы наши дальнейшие действия?
– спросил Пайкрофт.
– Переходим на борт того крейсера?

Я кивнул, и он с великим тщанием препроводил своего подконвойного в кузов. Когда я занял свое место, он, широко расправив плечи, опустился на маленькое откидное сиденье у двери. Хинчклифф сел рядом с Кишем.

– Вы водите?
– спросил Киш с той улыбкой, что проторила его полный взлетов и падений жизненный путь.

– Только паровые и, благодарю покорно, на сегодня с меня достаточно.

Продолговатый низкий автомобиль мягко скользнул вниз и пулей промчался по склону, на который мы вскарабкались с таким трудом. Лицо нашего гостя побелело, и он судорожно вцепился в спинку кузова.

– Ну как?
– спросил я Хинчклиффа.

– Паровой мне, конечно, милей, зато по мощности - это все равно что удвоенный "Бешеный" и половинка "Джазуара", когда они идут рядом навстречу приливной волне.

Целые тома напишешь, а не скажешь точнее! Хинчклифф с живым интересом следил за руками Киша, манипулировавшего рычагами под скромно оснащенным приборным щитком.

– А каким тормозом бы вы воспользовались?
– спросил он учтиво.

– Этим, - ответил Киш, и перед нами вырос новый холм невероятной крутизны.

Киш дал автомобилю откатиться на несколько футов назад, затем проворно нажал на тормоз, после чего воспроизвел известный опыт с шариком, вращающимся внутри чашки. Нам казалось, что нас носит над огромной пропастью, как в центрифуге. Даже у Пайкрофта перехватило дыхание.

– Ох, бессовестные! Ох, бессовестные!
– стонал наш гость.
– Меня тошнит.

– До чего неблагодарная скотина!
– сказал Пайкрофт.
– В такой вояж ты ни за какие деньги не попал бы... Э! Перегнись-ка подальше за борт.

Киш небрежно надавил коленом на наклонный рычаг - заурядный специалист зажал бы его под мышкой, и "октопод", напевая, как шестидюймовая раковина, четыре мили несся вниз по желтой дороге, прорезавшей голую пустошь.

– Ну-ну, специалист вы отменный, - сказал Пайкрофт.
– Зря пропадаете здесь. У себя в машинном отделении я бы вам подыскал работенку. Роберт, встань и погляди, - умилился Пайкрофт.
– Он правит ногами. Ты такого в жизни не увидишь.

– И видеть не хочу, - последовал ответ.
– За все эти его штуки пятьсот фунтов - это все едино, что без штрафа отпустить.

Парковая Полоса начинается у подножия горы, высота которой три сотни футов, а протяженность склона - полмили. Киш намеревался переправить нас через эту пропасть, держа руль одной рукой и свесив за борт другую, и так лихо проскочил кривой мостик на дне ущелья, что навел меня на мысли о быстротечности нашей жизни.

– Берегись! Мы уже в Саррее, - сказал я.

– Наплевать. Мы и в Кент завернем. Еще только три часа, у нас уйма времени,

– А вам не надо заполнить бункера, запастись водой, что-нибудь смазать?
– спросил Хинчклифф.

– Вода мне вообще не нужна, а газолина в одном баке, если не случится аварии, хватит на две сотни миль.

– К вечеру ты будешь за две сотни миль от родного дома, маменьки и верного Фиделя, - сказал Пайкрофт, хлопая нашего гостя по колену.
– Не унывай. Такой автомобиль - это почище, чем иной эсминец.

Мы не без достоинства миновали несколько городков, пока на Гастингской дороге не плюхнулись в Камберхерст, представлявший собой глубокую яму.

– Ну началось, - сказал Киш.

– Предшествующая служба при начислении пенсии не учитывается, - сказал Пайкрофт.
– Как мы балуем тебя, Роберт.

– Когда вам надоест наконец дурью мучиться?
– проворчал наш пленник.

– Когда - это неважно, Роберт. Где - вот чем бы тебе следовало поинтересоваться.

Я и раньше видел Киша за рулем и полагал, что знаю "октопод", но я не ждал от них такого вдохновения. Импровизируя, Киш ударял по клавишам лязгающим рычагам и трепетным педалям, создавая волшебные вариации и превращая наше путешествие то в фугу, то в сельский танец, а потом вдруг на каком-нибудь зеленом выгоне украшал их затейливыми колечкам,и трели. Когда я пытался его урезонить, он говорил лишь: "Хочу загипнотизировать эту курицу! Хочу ошарашить того петуха!", или еще что-нибудь, столь же легковесное. А "октопод" был выше всяческих похвал. Задрав широкий черный нос навстречу уже закатному солнцу, он возносил нас на вершины холмов, чтобы порадовать красотою ландшафта. Нырял, ухая, в сумрачные ложбины, поросшие вязом и сассекским дубом; поглощал бесконечные просторы рощ; пронизывал заброшенные деревушки, пустынные улицы которых отзывались удвоенным эхом на треск выхлопов, и, не ведая усталости, повторял все сызнова. Жужжал, как летящая в улей пчела, прочеркивая голые нагорья длинной тенью, а та становилась все длинней по мере того, как солнце удирало от нас в свою нору.

Мы все молчали: Хинчклифф и Пайкрофт, любуясь искусством коллеги, я с восторгом дилетанта перед мастером; наш пленник - от страха.

К вечеру, учуяв с юга запах моря, "октопод" взял курс в ту сторону и, как могучий альбатрос, стал описывать огромные круги среди зеленых равнин, окаймленных башнями фортов береговой охраны.

– Что это, не Итсбурн ли?
– оживился наш пленник.
– У меня там тетя... служит у мирового судьи в кухарках... она могла бы установить мою личность.

– Не стоит беспокоить ее из-за таких пустяков, - сказал Пайкрофт; и, прежде чем он кончил панегирик в честь родственных чувств, наших нелицеприятных судилищ и деятельности домашней прислуги, между нами и морем выросли меловые скалы.