Чтение онлайн

— А вы детки как? Поедете со мной на край света? — обратился он к ним, пытаясь выдавить из себя улыбку, но это у него получалось плохо, а потому вышла гримаса, и Агриппина, не сдержавшись, рассмеялась.

— На лошадке? — спросила она.

— Да кто его знает, сперва, видать, на струге повезут, а потом, может, и лошадку дадут. А нет, так ножками пойдем. Ты же любишь ножками бегать? — И он подхватил дочь на руки, прижал к себе.

— На струге лучше, — ответил старший Иван, — рыбу ловить будем…

— Да мы сами, как рыбы на кукане, — вставила свое слово Марковна, — куда потащат, туда и поплывем. Чего ж теперь делать…

— Зря я царю письмо не написал, — проговорил, думая о чем-то своем, Аввакум, — может, иначе бы все вышло.

— А ты напиши, напиши, может, еще дальше пошлют, — усмехнулась, не прекращая своих сборов, Марковна, — или дальше уже некуда? Край земли? Ничего, он найдет куда — прямиком на небо, и вся беда…

— Так у нас крыльев нет, — хихикнула Агриппина, — без крыльев на небо не попасть.

— Ничего, батюшка царя попросит, он нам и крылышки пришлет, и полетим, словно ангелы небесные.

— Царь, он добрый, — серьезно проговорил молчавший до того Прохор.

— А других царей и не бывает, — согласилась с ним Марковна, — мы от него столько добра получили, не знаем, что с ним и делать, — кивнула она на свои жалкие пожитки.

— Хватит, матушка, — взмолился Аввакум, у которого на душе кошки скребли, — и так тошно, а ты еще добавляешь.

— А я чего, я и замолчать могу. Ты же у нас говорун великий, наговорил нам дорогу вон куда, а мне молчать следовало, кто ж меня слушать станет.

На этот раз Аввакум ничего не ответил, и вдруг в наступившей тишине он услышал чей-то тихий голос:

— То лишь начало пути, а конца ему и не видно… Крепись, раб Божий, Господь испытывает тебя, а ты сам думай, как жить дальше…

Аввакум посмотрел вокруг, глянул на жену, на детей, хотел спросить, слышали они чего, но не стал. Он, наконец, понял, чей это был голос… Но легче от того ему не стало…

…Лето добралось до самой своей макушки и скоро должно было начать спускаться обратно, уступая место августовской прохладе, тихой сентябрьской печали и плакучему дождливому октябрю. А потом осторожно, украдкой наползут холодные ноябрьские утренники, остудят иртышские воды, скуют непокорную реку первым ледяным замком, загонят людей под тесовые крыши к жарким натопленным печам, которые до следующей весны станут обогревать своих хозяев, храня их от лютых сибирских холодов, изгоняя прочь печаль оторванности и одиночества от остального мира.

Но в тот день по синему до рези в глазах небу наперегонки неслись неуемные облачка, а по Иртышу плыли караваны больших и малых суденышек, наполненных спешащими куда-то стрельцами в красных кафтанах с заломленными на макушке суконными шапками, с поблескивающими на солнце медными значками, казаками в черных бешметах, а следом на широких барках плыл простой люд в армяках и зипунах. Среди них юрко рыскали рыбацкие челноки и остяцкие обласки-душегубки, ловко направляемые загорелыми до черноты гребцами в тихие заводи и тенистые ерики. А река, поигрывая легкой волной, покорно несла их на себе, подставляя свое могучее тело и особо не противясь десяткам весел, дружно вспенивающих ее свинцовую гладь.

Аввакум стоял на берегу, дожидаясь, пока причаленный к легкому деревянному настилу струг нагрузят их пожитками, рассадят детей, гребцы укрепят на мачте небольшой парус и возьмутся за весла. Он смотрел на кручу холма, на вершине которого из-за потемневших от дождей стен выглядывали кресты церквушек, и искал глазами купол Вознесенской церкви, под крышей которой он провел более года.

Анастасия Марковна прощалась на берегу с Маринкой и стоявшим рядом с той Тихоном, вытирала украдкой слезы и по-матерински наставляла племянницу. Наконец они расцеловались, после чего она, не оборачиваясь, спустилась вниз, осторожно ступая по скользкому настилу, потянула за рукав мужа, и они сели в струг. Двое гребцов столкнули его в воду, запрыгнули внутрь, вставили весла в уключины и, поплевав на ладони, начали широко загребать, направляя судно на середину реки.

Аввакум смотрел на проплывавший мимо них высокий иртышский берег и думал о чем-то своем. Сибирь уже не казалась ему той дикой и нелюдимой страной, как было в самом начале, когда он только ступил на ее землю. И Тобольск, приютивший его, стал почти родным и привычным, как и люди, жившие рядом с ним.

Ему жаль было расставаться со своими прихожанами, с владыкой Симеоном, и даже дьяка Струну, доставившего ему столько неприятностей, он готов был простить. Неожиданно для себя он вдруг понял, что, проведя здесь столько времени, сам стал в чем-то другим и страдания, выпавшие на его долю, не прошли даром. Оказалось, Сибирь таит в себе не только печаль и тревогу, но и что-то целебное, дает покалеченным душам возможность излечиться и обрести уверенность, обратиться к Богу за помощью и поддержкой. И он прошептал, не боясь, что сидящая рядом Анастасия Марковна услышит его:

— Господи, храни эту землю такой, какая она есть. Пусть все остается так, как было. И пусть все, кто сюда попадет, найдут здесь то, что они искали…

А рядом летел небесный ангел и радовался его помыслам. Он знал и верил, этот человек пройдет через все испытания и вернется обратно с новыми силами для того, что он задумал. И вся Русская земля узнает о нем, услышит его слова и всколыхнется в едином порыве, как горные снега, лежащие без движения много лет, а то и столетий вдруг неожиданно устремляются вниз от одного единственного произнесенного неосторожно человеческого слова, обрушившись снежной лавиной, сметающей все на своем пути…