Стожары
Шрифт:
«Растет, прихорашиваться начинает», — усмехнулась Катерина, сложила вещи в отдельную кучку, аккуратно расправила бумажки. Одна из них оказалась конвертом с отпечатанным на машинке адресом: «Колхоз имени Пушкина, Коншаковой Екатерине Васильевне».
Катерина с недоумением повертела конверт в руках. Был он засален, надорван, протерся на сгибах. Похолодевшими пальцами Катерина вытащила из него узкую полоску бумаги. Прочла… И тут ей показалось, что пол дрогнул под ногами, лампа покачнулась, застлалась туманом. Катерина тяжело осела на лавку, ухватилась за угол стола…
Сидя в полутьме, боясь пошевельнуться, она пыталась собраться с мыслями. «Как же, как же это?.. Что ж теперь делать?! Неужто конец всему?»
Похоронная смутно белела в руке. Она жгла руку. Катерина еще раз посмотрела на бумажку. Вот и число и месяц. Значит, это случилось уже давно… И она ничего не знала. Санька все скрыл от нее… Но зачем? И Катерине многое стало понятным. Так вот почему сын так изменился за последнее время, стал не по годам серьезен…
Санька вдруг задвигался, судорожно замахал рукой, словно отбивался от кого, и хрипло забормотал:
— Цыц, Петушок, цыц! Не сметь!
Катерина вздрогнула, поспешно сунула в карман гимнастерки похоронную и подошла к сыну. Мальчику стало хуже, лицо его горело, он тяжело дышал. Катерина, смочив в холодной воде полотенце, положила его Саньке на лоб, посидела у изголовья, затем вновь потянулась к гимнастерке. Но тут заворочалась в постели Феня, Никитка спросонья попросил пить. Катерина вдруг представила себе, как сейчас ребята проснутся все разом, увидят ее лицо, поймут, что случилось, заревут в три голоса, а вместе с ними взвоет и она.
«Нет, нет… Разве горю поможешь?.. Будь пока все по-старому, — подумала Катерина. — Пусть пока и ребята ничего не знают».
Она вложила в карманы остальные Санькины вещи, осторожно подсунула гимнастерку на старое место — Саньке под голову. И, роняя скупые слезы, долго всматривалась в обветренное, шершавое лицо мальчика: «Печальник мой… мужичок… Вот и детству конец. А тебе бы еще играть да бегать».
Начинало светать. Катерина вышла во двор, машинально подоила корову, по звуку пастушьего рожка выпустила ее на улицу и, с трудом передвигая ноги, побрела на конюшню за подводой, чтобы отвезти Саньку в больницу.
Глава 31. «МЫ НЕ СИРОТЫ!»
Через неделю Саньку выписали из больницы.
— Ох, Саня, перемучилась я! — только и нашлась сказать мать. — Ну, как теперь? Подправили, здоров? Пройдись, Саня, я посмотрю.
Санька неловко прошелся от окна до порога, потом пристально посмотрел на мать — так она изменилась за эти дни. Глаза запали, спина ссутулилась, и вся она стала сухая, маленькая, черная, как цыганка.
— Еще неизвестно, кому из нас в больнице надо бы лежать, — хмуро сказал Санька.
— Мне-то с какой стати! — деланно удивилась Катерина. — Солнышко меня припекло, жара-то какая стоит… — И она принялась кормить Саньку завтраком.
Потом достала из сундука мешочек с прошлогодними лесными орехами, насыпала их горкой на стол:
— Щелкайте тут, отдыхайте… — И, что-то шепотом наказав Фене, ушла на работу.
Но, как только за Катериной захлопнулась калитка, Феня запрыгала вокруг брата на одной ножке и все выболтала. Он, Санька, теперь как раненый в госпитале, а она вроде санитарки, и раненый должен ее во всем слушаться, тяжелого ничего не поднимать, из дому не отлучаться и лежать в постели.
— Я вам покажу раненого! — обиделся Санька. — Выходи на одну руку, всех поборю! — И, ухватив Феню с Никиткой, повалил их на кровать.
В избу заглянула Евдокия. Она расспросила Саньку о здоровье, больнице, пожурила за отчаянный характер.
— Мыслимое ли дело — с быком схватился! Он бы тебя насмерть закатать мог. Петька-то мой до чего перепугался — до сих пор во сне бугаем бредит. И зачем вам Петушок спонадобился? Шли бы да шли с Петькой своей дорогой. — И Евдокия заговорщически подмигнула: — А теперь когда по рыбку-то соберетесь?
Санька сделал вид, что не расслышал.
Евдокия заглянула за ситцевый полог, на кухню, где хозяйничала Феня, помогла ей загрести угли в печке, потом, порывшись в карманах, достала розовую паточную конфетку и сунула девочке в руку:
— Все одни, все сами… сироту вы горемычные…
— Мы не сироты! — обиделась Феня. — У нас и тятька есть и мамка!
Евдокия погладила Феню по волосам, покачала головой, потом отозвала Саньку в сени и шепнула:
— Ты поскорей поправляйся. Рыбка, она ждать не будет. Говорила я с мачехой — она тебя не держит, иди теперь хоть на все четыре стороны.
— Говорила? — оторопел Санька.
Так, значит, мать знает о его сборах и не хочет его останавливать.
Но эта новость не принесла Саньке облегчения.
— «Бедные, горемычные»! — передразнила Феня Евдокию, когда та наконец ушла. — Какие мы горемычные! Вон у Тимки родная мать, а спуску не дает. А меня мамка только один раз за уши подергала, когда я в сметану пальцем залезла. И то не больно. А тебя и совсем никогда не дергает.
Феня вдруг разжала ладонь и положила на стол липкую конфету:
— Вот! Не нужно мне. Пусть мухи лижут. — И она печально посмотрела на брата. — И что это с мамкой нашей стало? Как неживая ходит. И по ночам не спит.
— Из-за тятьки, поди, все?
— Из-за тятьки, само собой. И через тебя еще.
— Через меня?
— Знаешь, как она расстроилась, когда мешок твой разбирала! А там и белье, и полотенце, и колодки сапожные… Ты от нас уйти хотел? Да?
— Куда уйти?! Мы с Петькой рыбу ловить собирались. — Санька низко наклонился над скатертью, словно впервые заметил, какие интересные на ней цветы и узоры.