Стихи, Кибиров Тимур Юрьевич

Стихи

на обложку

Кибиров Тимур Юрьевич

Шрифт:

БАЛЛАДА О СОЛНЕЧНОМ ЛИВНЕ

В годы застоя, в годы застоя я целовался с Ахвердовой Зоей. Мы целовались под одеялом. Зоя ботанику преподавала там, за Можайском, в совхозе «Обильном». Я приезжал на автобусе пыльном или в попутке случайной. Садилось солнце за ельник. Окошко светилось. Комната в здании школы с отдельным входом, и трубы совхозной котельной в синем окне. И на стенке чеканка с витязем в шкуре тигровой. Смуглянкой Зоя была, и когда целовала, что-то всегда про себя бормотала. Сын ее в синей матроске на фото мне улыбался в обнимку с уродом плюшевым. Звали сыночка Борисом. Муж ее, Русик, был в армию призван маршалом Гречко… Мое ты сердечко! Как ты стояла на низком крылечке, в дали вечерние жадно глядела в сторону клуба. Лишь на две недели я задержался. Ах, Зоинька, Зоя, где они, Господи, годы застоя? Где ты? Ночною порою собаки лай затевали. Ругались со смаком механизаторы вечером теплым, глядя в твои освещенные стекла. Мы целовались. И ты засыпала в норке под ватным своим одеялом. Мы целовались. Об этом проведав, бил меня, Господи, Русик Ахвердов! Бил в умывалке и бил в коридоре с чистой слезою в пылающем взоре, бил меня в тихой весенней общаге. В окнах открытых небесная влага шумно в листву упадала и пела! Солнце и ливень, и все пролетело! Мы оглянуться еще не успели. Влага небесная пела и пела! Солнце, и ливень, и мокрые кроны, клены да липы в окне растворенном! Юность, ах, боже мой, что же ты, Зоя? Годы застоя, ах, годы застоя, влага небесная, дембельский май. Русик, прости меня, Русик, прощай.

РОМАНСЫ ЧЕРЕМУШКИНСКОГО РАЙОНА

Под пение сестер Лисициан на волнах «Маяка» мы закрываем дверь в комнату твою и приступаем под пение сестер Лисициан. Соседи за стеною, а диван скрипит как черт, скрипит как угорелый. Мы тыкались друг в дружку неумело под пение сестер Лисициан. 9-й «А». И я от счастья пьян, хоть ничего у нас не получилось, а ты боялась так и торопилась под пение сестер Лисициан. Когда я ухожу, сосед-болван выходит в коридор и наблюдает. Рука никак в рукав не попадает под пение сестер Лисициан.

Лифт проехал за стенкою где-то. В синих сумерках белая кожа. Размножаться – плохая примета. Я в тебя никогда… Ну так что же? Ничего же практически нету — ни любови, ни смысла, ни страха. Только отсвет на синем паркете букв неоновых универмага. Вот и стали мы на год взрослее. Мне за тридцать. Тебе и подавно. В синих сумерках кожа белеет. Не зажечь нам торшер неисправный. В синих сумерках – белая кожа в тех местах, что от солнышка скрыты, и едва различим и тревожен шрам от детского аппендицита. И конечно же главное – сердцем не стареть… Но печальные груди, но усталая шея… Ни веры, ни любови, наверно, не будет. Только крестик нательный, все время задевавший твой рот приоткрытый, мне под мышку забился… Нигде мы больше вместе не будем. Размыты наши лица – в упор я не вижу. Ты замерзла, наверно, укройся. Едет лифт. Он все ближе и ближе. Нет, никто не придет, ты не бойся. Дай зажгу я настольную лампу. Видишь, вышли из сумрака-мрака стул с одеждой твоею, эстампы на стене и портрет Пастернака. И окно стало черным, почти что и зеркальным, и в нем отразилась обстановка чужая. Смотри же, кожа белая озолотилась. Третий раз мы с тобою. Едва ли будет пятый. Случайные связи. Только СПИДа нам и не хватало. Я шучу. Ты сегодня прекрасна. Ты всегда хороша несравненно. Ну и ладно, дружочек. Пора нам. Через час возвращается Гена. Он теперь возвращается рано. Ничего же практически нету. Только нежность на цыпочках ходит. Ни ответа себе, ни привета, ничего-то она не находит.

БАЛЛАДА ОБ АНДРЮШЕ ПЕТРОВЕ

В поселке под Наро-Фоминском сирень у барака цвела. Жена инженера-путейца сыночка ему родила. Шли годы. У входа в правленье менялись портреты вождей. На пятый этаж переехал путеец с семьею своей. И мама сидела с Андрюшей, читала ему «Спартака», на «Синюю птицу» во МХАТе в столицу возила сынка. И плакала тихо на кухне, когда он в МАИ не прошел, когда в бескозырке балтийской домой он весною пришел. И в пединститут поступил он, как девушка, скромен и чист, Андрюша Петров синеглазый, романтик и волейболист. Любил Паустовского очень, и Ленина тоже любил, и на семиструнной гитаре играл, и почти не курил. На первой картошке с Наташей Угловой он начал дружить, в общаге и в агитбригаде, на лекциях. Так бы и жить им вместе – ходить по театрам и петь Окуджаву. Увы! Судьба обещала им счастье и долгие годы любви. Но в той же общаге московской в конце коридора жила Марина с четвертого курса, курила она и пила. Курила, пила, и однажды, поспорив с грузином одним, в чем мать родила по общаге прошла она, пьяная в дым. Бесстыдно вихляла ногами, смеялась накрашенным ртом, и космы на плечи спадали, и все замирали кругом… Ее выгонять собирались, но как-то потом утряслось. И как-то в компаньи веселой им встретиться всем довелось. Андрюша играл на гитаре, все пели и пили вино, и, свет потушив, танцевали, открыв для прохлады окно. Андрюша, зачем ты напился, впервые напился вина?! Наташа ушла, не прощаясь, в слезах уходила она. И вот ты проснулся. Окурки, бутылки, трещит голова… А рядом, на смятой постели, Марина, прикрыта едва… Весь день тебя, бедный, тошнило, и образ Наташи вставал, глядел с укоризной печальной, мелодией чистой звучал. И все утряслось бы. Но вскоре Андрюша заметил, увы, последствия связи случайной, плоды беззаконной любви. И ладно бы страшное что-то, а то ведь – смешно говорить! — Но мама, но Синяя птица! Ну как после этого жить? Ведь в ЗАГСе лежит заявленье, сирень у барака цветет, и в вальсе кружится Наташа, и медленно смерть настает… И с плачем безгласное тело Андрюшино мы понесли. Два дня и две ночи висел он, пока его в петле нашли. И плакала мама на кухне, посуду убрав со стола. И в академический отпуск Наташа Углова ушла. Шли годы. Портреты сменились. Забыт Паустовский почти. Таких синеглазых студентов теперь нам уже не найти. Наташу недавно я встретил, инспектор она гороно. Вот старая сказка, которой быть юной всегда суждено.

РОМАНСЫ ЧЕРЕМУШКИНСКОГО РАЙОНА

Мужским половъм органом у птиц является бобовидный отросток.

«Зоология»

… ведь да же столь желанные всем любовные утехи есть всего лишь трение двух слизистых оболочек.

Марк Аврелий

Ай-я-яй, шелковистая шерстка, золотая да синяя высь!.. Соловей с бобовидным отростком над смущенною розой навис. Над зардевшейся розой нависши с бобовидным отростком своим, голос чистый все выше и выше — Дорогая, давай улетим! Дорогая моя, улетаю! Небеса, погляди в небеса, легкий образ белейшего рая, ризы, крылья, глаза, волоса! Дорогая моя, ах как жалко, ах как горько, какие шипы. Амор, Амор, Амор, аморалка, блеск слюны у припухшей губы. И молочных желез колыханье, тазобедренный нежный овал, песнопенье мое, ликованье, тридевятый лучащийся вал! Марк Аврелий, ты что, Марк Аврелий? Сам ты слизистый, бедный дурак! Это трели и свист загорелый, это рая легчайшего знак, это блеск распустившейся ветки, и бессмертья, быть может, залог, скрип расшатанной дачной кушетки, это Тютчев, и Пушкин, и Блок! Это скрежет всей мебели дачной, это все, это стон, это трах, это белый бюстгальтер прозрачный на сирени висит впопыхах! Это хрип, это трах, трепыханье синевы да сирени дурной, и сквозь веки, сквозь слезы блистанье, преломление, и между ног… Это Пушкин – и Пригов почти что! Айзенберг это – как ни крути! И все выше, все выше, все чище — Дорогая, давай улетим! И мохнатое влажное солнце сквозь листву протянуло лучи. Загорелое пение льется. Соловьиный отросток торчит.

VIII

ЭЛЕОНОРА

Ходить строем в ногу в казарменном помещении, за исключением нижнего этажа, воспрещается.

Устав внутренней службы

Вот говорят, что добавляют бром в солдатский чай. Не знаю, дорогая. Не знаю, сомневаюсь. Потным лбом казенную подушку увлажняя, я, засыпая, думал об одном.

Мне было двадцать лет. Среди салаг я был всех старше – кроме украинца рябого по фамилии Хрущак. Под одеялом сытные гостинцы он ночью тайно жрал. Он был дурак.

Он был женат. И как-то старики хохочущие у него отняли письмо жены. И, выпучив зрачки, он молча слушал. А они читали. И не забыть мне, Лена, ни строки.

И не забыть мне рев казармы всей, когда дошли до места, где Галина в истоме нежной, в простоте своей писала, что не нужен ей мужчина другой, и продолжала без затей,

и вспоминала, как они долблись (да, так и написала!) в поле где-то. И не забыть мне, Лена, этих лиц. От брата Жоры пламенным приветом письмо кончалось. Длинный, словно глист,

ефрейтор Нинкин хлопнул по спине взопревшего немого адресата: «Ну ты даешь, земеля!» Страшно мне припоминать смешок придурковатый, которым отвечал Хрущак. К мотне тянулись руки. Алый свет заката лежал на верхних койках и стене.

Закат, закат. Когда с дежурства шли, между казарм нам озеро сияло. То в голубой, то в розовой пыли стучали сапоги. И подступало, кадык сжимало. Звало издали.

И на разводе духовой оркестр трубил и бухал, слезы выжимая, «Прощание славянки», и окрест лежала степь, техзону окружая, и не забыть мне, Лена, этих мест

киргиз-кайсацких. Дни за днями шли. Хрущак ночами ел печенье с салом. На гауптвахту Масича вели. И озеро манило и сияло. Кадык сжимало. Звало издали.

Душа ли? Гениталии? Как знать. Но, плавясь на плацу после обеда в противогазе мокром, я слагать сонеты начал, где прохладной Ледой и Лорелеей злоупотреблять

вовсю пустился. И что было сил я воспевал грудастую студентку МОПИ имени Крупской. Я любил ее, должно быть. Белые коленки я почему-то с амфорой сравнил.

1 2 3 4 5 6 7 8-70