Стена
Шрифт:
Но тамъ никого не было.
Только теперь, убдившись, что все тихо кругомъ, и онъ въ усадьб, Василiй Мартынычъ перевелъ занявшiйся духъ. Досталъ дрожащей рукой платокъ и вытеръ лицо и шею, стараясь понять, что же произошло.
Онъ выхалъ ранымъ-рано, только что вернувшись позднею ночью съ работъ на линiи, встревоженный запиской приказчика. И тамъ опять, у заворота отъ плотины…
Онъ не могъ съ увренностью сказатъ, дйствительно ли въ него стрляли. Стукнуло или щелкнуло въ кустахъ, и Пугачъ понесъ. Василiй Мартынычъ теперь съ ужасомъ думалъ, что бы было, если бы онъ вылетлъ изъ шарабанчика. А вдь чуть-чуть удержался, когда круто рванулъ Пугачъ.
Вытиралъ шею и уврялся, что, дйствительно, стрляли въ него на заворот, у акацiй.
Стараясь не шумть и все оглядываясь къ възду, сошелъ съ шарабанчика и, когда слзалъ, нащупалъ на кожаной подушк сиднья выпирающiй клокъ шерсти. Подушка лопнула.
Онъ смотрлъ на прорывъ, ковырялъ пальцемъ, смотрлъ долго, точно въ этомъ прорыв было что-то особенно значительное.
– Вонъ что-о…
Теперь онъ окончательно понялъ, что въ него стрляли. Теперь онъ хорошо представилъ себ какъ шелохнулись кусты. И не черная тряпка висла на кусту и не хлопанья кнута испугался Пугачъ и понесъ.
– Вонъ что-о!
– опять сказалъ онъ и почувствовалъ жуть.
– А, чортъ…
Его испугало громкое фырканье Пугача. Тотъ стоялъ, уткнувъ голову въ поднятый верхъ пролетки и вылизывалъ кожу съ еще невысохшими потеками ночного ливня.
Подошелъ и потрепалъ по теплому, влажному крупу. И радостно и благодарно подумалъ:
…Вынесъ. Кабы не онъ…
Смотрлъ ко възду и спрашивалъ: да кто же? Да за что?
Не было у него враговъ.
Свтло было кругомъ. Залитые солнцемъ кусты у пролома стояли въ сверканьи еще не скатившихся дождевыхъ капель. Переливалась жалейка, наигрывая привтъ свтлому дню. Но ея не слыхалъ Василiй Мартынычъ и не замчалъ яснаго утра. Вздрогнулъ когда хриплый голосъ сказалъ:
– Эна! день блый…
Изъ-подъ верха пролетки выглядывала взъерошенная голова. Василiй Мартынычъ оглянулъ дворъ, распряженныхъ лошадей, пролетки, торчавшiя надъ подножками ноги и извозчичьи воланы и только теперь удивился - откуда это? И сердито сказалъ:
– День-то блый… а это тутъ что же извозчики?… Иванъ!!..
– Дозовешься его! Со вчерашняго, гляди, безъ ногъ… Эй, ребята! Будя спать-то!..
Фыркали лошади - просили пить. Имъ весело отзывался Пугачъ.
Оправляя воротъ и протирая лицо, бжалъ отъ крыльца приказчикъ.
Выбрались изъ-подъ верховъ извозчики, позвывали и похлопывали по крутымъ армякамъ.
– Что тутъ у меня длается? Ребята гд?
Приказчикъ все старался застегнуть воротъ рубахи и повторялъ спутано:
– Помилте-съ… никакого разговору…
А Василiй Мартынычъ, попавшiй на людяхъ въ привычную колею, кричалъ и не хотлъ слушать.
– Ты, болванъ, для чего приставленъ? Пьянствовать?! У тебя кирпичъ задерживаютъ! Ты у меня, баба рязанская, жалованье получаешь?.. Дармодъ, чортовъ сынъ!..
– Вс резоны имъ… дозвольте объяснить… Чиновники все…
Изъ дома вышелъ на крыльцо кандидатъ и звалъ слабымъ голосомъ:
– Фе-доръ!.. Запрягай…
Василiй Мартынычъ поглядлъ сердито и отвернулся.
– Подымай подлецовъ! Я съ ними сейчасъ… Поставилъ болвана!.. У меня стройка становится, чортъ ты, изъ-за тебя!..
Извозчики повели лошадей на пруды. Тронулъ, было, за ними и Пугачъ, но Василiй Мартынычъ рванулъ его и ударилъ ногой подъ брюхо. Прошелъ на крыльцо и слъ на ступеньк.
Приказчикъ подымалъ артель.
– Вставай, хозяинъ прiхалъ! Доспались…
Въ пустомъ, безъ настила, сара, когда-то служившемъ для колясокъ, спали каменнымъ сномъ. Спали, какъ привелось улечься во тьм, пробужденные ночнымъ ливнемъ, промытые до костей и ничего не помнившiе. Спали ногами и головами вразбродъ, кверху и книзу лицами, кинутые чьей-то вольной рукой, тяжелые, какъ сырая земля, мутные и, быть можетъ, грезящiе въ этой мути. Спали, разинувъ рты и перекосивъ зеленоватыя лица, раскинувъ и разставивъ ноги въ разбитыхъ лаптяхъ, съ грязными ласами на мокрыхъ рубахахъ. Спали тяжко и мутно, какъ спитъ только одна лапотная Русь, голая Русь. Досыпали недоспанное.
А, можетъ быть, только побитыя и помятыя въ работ тла ихъ лежали въ пустомъ сара, а сами они, иные, были подъ свтлымъ небомъ, въ вольныхъ поляхъ, въ раскатистыхъ саняхъ, уносящихъ въ снговые просторы, въ погромыхивающей телг, пробирающейся вечеркомъ съ базара къ тихой лсной деревеньк, на вечерней уличк, еще не проглянувшей изъ поднятой стадомъ пыли и уже поющей ночныя псни подъ дробный топотъ и играющiй двичiй смхъ.
А, можетъ быть, были все тутъ же, и снился имъ все тотъ же сыпучiй кирпичъ им щебень, неоплаченные долгiе дни и дождь, дождь, и сухой стукъ, и сверкающiя у ногъ мотыги.
– Подымайся!
– толкалъ ногой приказчикъ въ покачивающiяся синiя колни.
– Хозяинъ ждетъ!..
Мычали и протирали глаза, скребли въ головахъ и глядли въ ржущiй свтъ входа.
За спиной Василiя Мартыныча отворилась дверь, и выглянулъ тоненькiй землемръ.
– Эй, кто-нибудь!..
Былъ онъ безъ кителя, въ зеленыхъ носочкахъ. Щурился отъ ударявшаго въ крыльцо солнца и не видлъ Василiя Мартыныча.
– Какъ тебя… Андрюшка! Кто тутъ за рабочими ходилъ?..
– Очень хорошо-съ!
– злымъ голосомъ сказалъ Василiй Мартынычъ.
– здите въ чужое мсто да безобразничаете!..
– Что такое?…
– Вы вотъ что такое, а я хозяинъ здсь! Людей споили… Я самому губернатору буду жаловаться… лично самъ… Очень замчательно! Окна бьете!..
– Ну… вы, пожалуйста…
И хлопнулъ дверью.
Изъ сарая выбирались рабочiе.
Вышелъ, поскребывая въ голов, Трофимъ, посмотрлъ на солнышко и почесался. За нимъ вывалился Михайла, хватилъ рукой по мокрой трав и потеръ лицо. Выходили, сырые и всклокоченные, ничего не видя отъ солнца, почесывались и потирали глаза. Плевали въ ладони и приглаживали волосы.