Чтение онлайн

Тем временем нагрянули беды, которые вскоре поглотили внимание всего местечка: один за другим начали заболевать люди.

Болезнь начиналась всегда внезапно и остро. Сперва человек чувствовал, что его знобит, потом озноб усиливался, одновременно быстро поднималась температура. Больной жаловался на головную боль, на судороги в мышцах, на ломоту в суставах. Язык распухал, покрывался белым налетом.

— Так, как если бы его натерли мелом, — рассказывал Шэну Сей.

Во рту у заболевшего пересыхало, речь становилась бессвязной, неразборчивой, походка — неуверенной. Человека терзали какие-то страхи, ему все время хотелось от кого-то бежать. Наконец, больной впадал в беспамятство и умирал.

«Чума!» — повторяли охваченные отчаянием и страхом жители поселка.

В семье Сея первой жертвой «черной смерти» стал новорожденный сын. На следующий день умерла десятилетняя Ли, а ночью та же участь постигла жену. Горе пришло не только в их семью. Эпидемия чумы в течение недели унесла сто пятьдесят человек.

Медкомиссия, прибывшая из Шанхая, начала исследовать причины эпидемии. Обстоятельства выглядели загадочными: по обыкновению чума появляется вначале у крыс, а на этот раз врачи не обнаружили ни одного больного или же мертвого грызуна.

Загадку разгадал профессор Шанхайского университета Ван Ин. Собрав информацию среди местного населения, он приступил к поиску ответов на два основных, по его мнению, вопроса: какая связь между внезапной эпидемией и появлением в этом районе японских самолетов? Что содержалось в таинственных коробках, которые, как единодушно утверждали местные жители, были прикреплены к плоскостям японских бипланов марки «кавасаки»?

Подозрения профессора в том, что к распространению эпидемии причастны японцы, подтвердил не подлежащий сомнению факт: множество зачумленных блох он обнаружил в поле. Предположить, что туда их занесли какие-либо крысы, было нелепо. Во-первых, крысы никогда не убегают далеко от жилья человека, а во-вторых, блохи слишком вольготно чувствуют себя в шерсти грызунов, чтобы беспричинно покинуть своих носителей.

Заявление профессора Ван Ина вызвало, разумеется, немало комментариев. Однако лишь среди местного населения и прибывших на помощь шанхайских врачей. Китайские же газеты, выходящие в Шанхае, находясь под бдительным контролем японцев, не обмолвились ни единым словом о подозрениях Ван Ина, ограничившись лишь описанием того, как протекает эпидемия.

— Японцы поломали всю мою жизнь, — шепотом говорил Шэну Сей. — Я поклялся, что буду им мстить, пока меня носит земля...

Беседовали они исключительно по ночам, когда камера погружалась в сон. Голова к голове лежали, скрючившись, на изодранных циновках в проходе между нарами и шептались.

— Послушай, за какую провинность тебя-то арестовали? — спросил как-то Шэн у Сея.

Тот порывисто привстал на локте.

— Если ты будешь задавать подобные вопросы, я могу подумать, что ошибся в тебе и что ты — подсадная утка, — с укоризной сказал он Шэну.

Минутой позже добавил, как бы извиняясь:

— Я ведь не спрашиваю у тебя, какими судьбами попал сюда ты? Вот и ты не спрашивай. Разве тебе неизвестен завет наших предков: и у окон есть глаза, и у стен есть уши, а когда беседуешь в поле, помни, что и трава может подслушать?

Сей умолк, и больше они не обменялись в ту ночь ни единым словом. А под утро дверь их камеры со скрежетом отворилась.

— Заключенные Фу Чин и Сей Ваньсун — на выход! — раздался властный и сытый голос надзирателя.

Длинный сводчатый коридор тускло освещали электрические лампочки, ввинченные в потолок через равные интервалы. Шэн и Сей подстроились к цепочке арестантов. С трудом переступая закованными в кандалы ногами, они в сопровождении вооруженной охраны вышли на глухой тюремный двор.

Едва брезжил рассвет. В молочных сумерках различались три тюремные автомашины, стоявшие наготове возле железных ворот. Японский унтер-офицер в белых гетрах жестами указывал заключенным, кому из них в какую машину садиться. По воле этого замухрышки в белых гетрах Шэн и Сей попали в разные машины.

С силой сжав руку Шэна, Сей прошептал на прощанье:

— Может, еще и встретимся!

Вскоре тюремные машины тронулись в путь. Зарешеченные окна были выкрашены масляной краской, и заключенным оставалось только строить догадки, куда их везут.

Примерно через час машины остановились, и узникам было велено выгружаться.

Выбравшись из машины, Шэн снова увидел глухой внутренний двор, отличавшийся, правда, от того, который он часом раньше покинул. Только размерами новый двор был меньше. Потом Шэн очутился в тюремной камере, но не было в ней ни коек, ни нар. Люди лежали вповалку на холодном бетоне. Шэн, найдя свободный пятачок, тоже улегся, забывшись в тяжелом полусне.

После побудки и скудного арестантского завтрака Шэн начал знакомиться с сотоварищами по камере.

Выл среди них столяр Мао из Цицикара, который, приютив на ночлег в своей фанзе двух партизан, был выдан осведомителем жандармам. Был учитель Ван Линфу из Чанчуня, который во время урока оказал своим ученикам, что величайшим несчастьем для Китая является соседство с Японией. Был хозяин москательной лавки из Гирина Юань Ханки, схваченный за то, что в письме своему старому другу неодобрительно отозвался о японцах, назвав их оккупантами. Был харбинский фотограф Су Бинвэй, подозреваемый в принадлежности к коммунистической партии.

— Тебе тоже не повезло, друг, — сказал Су Бинвэй, покачав бритой головой. — В жутком ты месте очутился...

Шэн был убежден, что находится в самой обычной тюрьме, где его будут держать до суда.

— Вы что, уже знаете свои приговоры? — спросил он у Су Бинвэя.

— Приговоры? — блеснул глазами Су. — Здесь сидят без приговоров. Здесь, — закусив губу, прибавил он, — ждут своего конца.

— Какого еще конца?

— Того самого, одного-единственного, — с горечью сказал Су. — Смерть здесь ждут. — И он понурил голову. — Я-то здесь недавно, — проговорил через силу, — а вот они, — окинул взглядом других узников, — могут тебе кое-что продемонстрировать. Ну-ка, Мао Чжун, Ва Ю, покажите ему свои руки.