Соперники
Шрифт:
Так вот, Каратай с намеренным равнодушием приготовился слушать Сабырбека.
— Тут предполагают пересмотреть расчеты орошения, — спокойно начал Сабырбек. — Конечно, — вреда не будет, всё надо проверять, и гидротехники, наверно, займутся этим. А нам, мирабам, надо бы подумать о другом. А то мы только и знаем одно: не хватает воды, давай больше, прибавят, — давай еще. Понятно, в наших краях без воды — значит без хлеба. Чем больше ее, тем лучше. Да и то, как сказать, иному мирабу поверни на поля весь Чуй, а он все равно будет плакаться, ему и тогда не хватит! Тут, товарищи, не до смеха, тут впору заплакать. Для кого вода просто вода, а для нас она — золото. Скажем, едешь весной, и глаз не нарадуется, у всех всходы на диво, а осенью, глянешь, — урожаи никудышные. Вот и сейчас хлеба сохнут, не дозрев. А почему? От безводья страдаем, не можем досыта напоить посевы? Так, что ли? Нет, мне думается, не в том суть. Воды в колхозах достаточно. Так в чем же дело? Вот об этом и давайте говорить!
Сабырбек нашел глазами Каратая, глянул ему в лицо и задумался, потирая ладонью бритую голову, словно не зная, с чего начать.
— Аилы у нас с Каратаем по соседству, — наконец выговорил Сабырбек. И голос его прозвучал твердо и уверенно. — Берем мы воду из одного распределителя. Дурное говорить о Каратае мне не хочется, но и молчать не могу. Давно я собирался высказать ему правду, да все как-то откладывал… Так вот, Каратай, ты мираб и я мираб… Враг и польстить может, а друг правду скажет, хотя бы и горькую.
Но горькое горькому — рознь. Каратай слушал и ушам своим не верил. Все, что говорил Сабырбек, было правдой, но Каратай воспринимал его слова по-своему. Нет, так просто Каратая не проведешь. Он знает, почему Сабырбек взял к примеру его работу, а не других мирабов. Сабырбек решил ему мстить. Он хочет унизить, опозорить Каратая на весь район.
— Да, — говорил Сабырбек, — у тебя вечно одно оправдание: воды не хватает. Брось ты эту привычку, Каратай. Тебе дают триста литров воды, по старому счету — шесть крестьянских мер… И это немало. Я тоже получаю триста литров, а у нас земли не меньше, чем у вас. Если эту воду по-хозяйски, с толком использовать, поверьте мне, вот как ее хватит, даже с лихвой. — И Сабырбек провел пальцем под горлом. — Но всю ли воду, которую дает государство твоему колхозу, ты используешь, Каратай? Вот в этом соль! Я тебе скажу сейчас точные цифры. — Сабырбек достал из кармана тетрадь. — Если подсчитать площадь политых у тебя земель за это время, то на деле получится, что ты использовал только сто семьдесят литров воды. Куда же девались остальные сто тридцать? Ты, Каратай, выпустил вожжи, а вода, она как необъезженный конь, ее надо держать в руках… Забыл ты заповедь мираба: коль по земле струится ручеек, пусть он питает корни. А у вас вода идет мимо полей. За водой у вас никто не следит, — целыми сутками она течет себе и течет в одну и ту же борозду, вымывает на полях овраги, а рядом, в двух шагах, высыхают, гибнут посевы. Неужели в вашем колхозе думают, что нужно только пустить воду на поле, а там она сама все польет. Ведь это забота мираба. Ты хозяин воды, ты и должен управлять поливом. А для этого надо днем и ночью быть у воды, на полях. Скажи, Каратай, бываешь ты ночью на поливе? Нет. Я тебя сроду ночью в поле не встречал. Ночь для полива — самое лучшее время. Плох тот мираб, который сам спит и вода у него спит. Вот, скажем, распределил ты на ночь по арыкам воду. А знаешь ли ты, кто ею дальше управляет, куда она потекла? Ведешь ты учет? Нет! Тебя можно найти только днем, и то не в поле, а на распределителе, у рейки. Ты там сидишь и караулишь, чуть только уровень ниже черты, ты скачешь к гидротехнику, требуешь прибавить воды. А сколько ее пропало в пути, да и на месте, тебе дела нет. Вот ты за чужой счет и хочешь прожить… Так дело не пойдет, Каратай, твое место не у рейки, а в поле…
И чем дальше, тем хлеще становилась речь Сабырбека. И не только одного Каратая, а всех сидящих здесь крепко задевали его слова. Мирабы слушали молча, с озабоченными лицами.
Сабырбек показал, что знает поля колхоза «Беш-Таш» не хуже своих. Он говорил, что хорошие хозяева еще по весне готовятся к поливам, заранее разрабатывают арычную карту, сразу же, вслед за пахотой, нарезают оросители, устраивают запруды, ремонтируют старые арыки, подбирают опытных поливщиков, закрепляют за ними участки. А в колхозе «Беш-Таш» берутся за это дело летом, да и то кое-как, наспех, кода уже поливать приспичило. Никто не беспокоится об этом. У них есть такие арыки, которые не чистились десять лет. А ведь без хороших арыков мираб как без рук.
— И тут в первую голову ты виноват, Каратай! — говорил Сабырбек. — В худом ведре воды не принесешь. У тебя вода теряется еще на пути в развалившихся и засоренных арыках. Вот поэтому посевы остаются без полива, а колхоз без урожая. И это еще не все. Кому неизвестно, что колхоз оплачивает каждый литр воды. И потому, что в «Беш-Таше» ее больше теряется, чем используется, только в прошлом году колхоз имел убытку на шестьдесят две тысячи рублей. А в целом по району непроизводительный расход воды составил сотни тысяч рублей. Как можно мириться с тем, что трудовая колхозная копейка выбрасывается на ветер! А если прибавить сюда еще потери в урожае, за счет плохих поливов, то этот убыток возрастет в десятки, в сотни раз. Так скажите, дорогие, с кого за это спрашивать, кто должен отвечать? Я думаю, мы, мирабы! Сами посудите, если чабан потерял ягненка, он несет ответственность, он должен оплатить потерю. А если наши мирабы теряют за лето сотни и тысячи кубометров воды, для них это проходит безнаказанно, они за это не отвечают. А вода для мираба — то же, что скот для чабана. Следи, береги, не теряй! Пришло время поставить вопрос, чтобы мирабам трудодни начислялись сдельно, за полезно использованную воду. Чтобы за бездушное отношение к воде, за потери ее взыскивали и привлекали к ответственности.
Каратай и так сидел взъерошенный, стиснув зубы, но горше всего ему стало, когда Сабырбек прямо ткнул в него пальцем:
— МТС вспахала землю. Ваши колхозники посеяли и вырастили пшеницу. А когда наступило время полива, все пошло насмарку. 3най, Каратай, ты убил чужие труды. Кукуруза на участке Трех Холмов до сих пор еще ни разу не полита. Почему допустили гибель хорошо поднявшихся всходов? Знаю, ты сейчас скажешь, что на эти пригорки вода не поднимается. Но туда можно провести арык с северной стороны, а ты не позаботился, не подумал раньше об этом!
Каратай опустил голову, но он и без того знал, что все смотрят на него. Он не видел, но чувствовал на себе и неодобрительные, и насмешливые, и сочувственные взгляды. Ох, если бы он мог провалиться сквозь землю!
Как только закончилось совещание, Каратай первым выскочил из райисполкома. Красный, с багровыми пятнами на шее, не обмолвившись ни с кем ни словом, он одним махом вскочил на лошадь и погнал ее мимо аилов, прямо на поля. Но даже теперь его преследовали слова Сабырбека. Их будто вколотили ему в голову, от них не избавишься, не ускачешь. При мысли о том, что он растерялся на совещании и не возразил Сабырбеку, Каратай готов был взвыть. Теперь он в руках Сабырбека, как верблюд с кольцом в носу, в любое время можно поставить его на колени. А ведь надо было дать Сабырбеку отпор, чтобы другой раз не повадно было!
Но что он мог сказать? Пусть, мол, не лезет в дела чужого колхоза, пусть, мол, знает свою дорожку? Так не скажешь, Сабырбек известен на весь район, он мастер полива, лучший мираб. Недаром в народе говорят: «У кого крепкий дом, у того и слово крепкое». Это в его колхозе снимают за лето четыре укоса люцерны! Кукуруза у них дает по шестьдесят центнеров зерна и по пятьсот центнеров силоса с гектара! А на трудодни ждановцы получили больше всех и деньгами, и хлебом, и мясом. О Сабырбеке пишут в газете, в пример его ставят. Да и в знаниях он силен. Вон ведь предлагал кукурузу поливать «культурным» поливом — бороздковым, подпитывающим. Это, говорит, и для растения полезно и большая экономия воды. А у нас, мол, «дикий» полив — напуском, от него пора отказаться… Сабырбек говорил сегодня, что сейчас при хорошем поливе кенаф дает до четырнадцати сантиметров суточного прироста. Ишь ты, будто ходил и измерял каждый стебелек!
Это ведь он поднял вопрос о зимнем поливе. Говорит, земля в это время лучше сохраняет влагу. Каратай сам слышал, как рядом кто-то с восхищением произнес: «Ой, шайтан, мы такого еще сроду не видали!» Да, далеко он смотрит.
А до этого Каратай никогда ни в чем не уступал ему, он свое дело знал не хуже Сабырбека. Когда-то и он о многом мечтал, поначалу и он крепко взялся за работу, да как-то все неудачно сложилось… Председатели менялись, как шапки: иных снимали, а другие сами убегали. «Беш-Таш» — трудный колхоз, как криво сросшаяся кость, — крути-верти, а все равно не выправишь… А потом свыкся, притерпелся. Шли годы, и жизнь шла… А не то бы и Каратай показал себя… Посчастливилось Сабырбеку, преуспевает в передовом колхозе. У счастливого и камни вверх падают… Ему и слава, и почет…
Судьба часто сводила их на одной дороге. В детстве жили по соседству, взрослыми парнями учились вместе по вечерам, а на фронте воевали в одном полку…
Помнится, еще в Белоруссии устроили однажды привал на берегу небольшой речушки. Речка была маленькая, дно илистое. Густая поросль молодого орешника и чистый, теплый полдень, казалось, оберегали тишину и покои этой кроткой безмятежной речки. Не слышно было выстрелов. Сабырбек перемотал портянки и вздохнул, глянув на речку:
— Эх, Каратай, если бы ты знал, как я соскучился по родным краям! Иногда сижу в окопе и вдруг слышу, будто рядом вода поет в арыке. Вернемся домой, станем мирабами. Вместе будем ходить на ночной полив. Эх, и красота ночью. Рядом горы… И твою Канымгуль возьмем с собой. Пустим воду, она пойдет по полю. А вы с Канымгуль споете. Люблю я слушать ночью песни на поливе… Еще придет, Каратай, это время, я верю…