Чтение онлайн

Гай Клодий злорадно подумал о том, что все эти люди скоро окажутся во власти Клодия, а значит, и его, клиента Гая, власти. И клиенту стало казаться, что он держит в руках сотни, тысячи ниточек и тащит людишек куда-то, а куда — неведомо. Впрочем, Гай никогда не задумывался — куда. Ему достаточно было сознания, что он распоряжается чужими судьбами.

Гай протискивался сквозь толпу, выставив вперед левую руку, прикрытую тогой, а правой, свободной, придерживал ткань на груди. Он спешил. Утром, явившись на салютации и узнав о готовящемся пире, он ожидал получить приглашение на обед. Но его не пригласили. Обидно, но поправимо. Главное — попасть в дом, а до стола клиент Гай доберется.

Еще у дверей Гай уловил умопомрачительные запахи, плывущие с кухни. Зосим встретил его в вестибуле, окинул насмешливым взглядом плохо уложенную тогу и мокрое от пота лицо клиента:

— Чего это ради ты обрядился в тогу? Замерз никак?

Гай отер платком лицо. Платок он прихватил побольше — чтобы можно было завернуть в него кусок курицы или ветчины, покидая триклиний.

— Так ведь пир… — Гай попытался заглянуть через плечо Зосима.

— Разве ты приглашен к столу?

— А то… — Гай постарался придать голосу как можно больше уверенности.

Он отстранил Зосима и прошел в атрий. Вольноотпущенник, наглая морда, смеет ему указывать, что и как! Книжонку сочинял — не сочинил, жить пытался отдельно — не смог, вернулся назад в услужение и теперь выпячивает грудь.

В атрии было прохладно. С первого взгляда видно, что в доме готовились к приему именитых гостей, всю копоть от светильников и жаровен, что дымили зимой, смыли губками, начистили бронзовые капители колонн, начистили и светильники, и бронзовые скамьи. На специальных подставках сверкали, будто золотые, сосуды из коринфской бронзы. По бокам мелкого бассейна с зеленоватой дождевой водой установили двух серебряных дельфинов — якобы тех самых, что прежде принадлежали Гаю Гракху. Скорее всего, этих дельфинов год или два назад сработали в Капуе, но, готовясь к карьере народного трибуна, Клодий придавал покупке дельфинов особое значение. Трех человек он не позволял ругать в своем присутствии: своего отца Аппия Клавдия и знаменитых народных трибунов.

Клодий в желтовато-белой тоге, еще ни разу не стиранной, так что ткань лежала особенно пышно, собирая в складках легкие голубые тени, стоял посреди атрия. Подле хозяина был лишь плебей Фонтей, тоже в тоге, вспотевший, красный, с маленькими, маслянисто блестевшими черными глазками — судя по всему, парень успел уважить Вакха. Да и как же иначе? Фонтей усыновил Клодия, тем самым патриций из рода Клавдиев перешел в род Фонтея и сделался плебеем. Сбылось то, о чем так давно мечтал Клодий и чему яростно сопротивлялись покойный Метелл Целер и большинство оптиматов. Один Цезарь был на стороне Клодия. Цезарь и толпа — они всех пересилили. Помпей уступил, патриции смирились. Все были ошеломлены дерзостью Клодия Пульхра. Потомок самого консервативного рода, чьи предки смертельно враждовали с народными трибунами, так враждовали, что один другого буквально сживал со света, вдруг оставляет свой патрицианский, уважаемый род и переходит в род ничем не примечательных Фонтеев. И ради чего? Чтобы получить на год — всего на один год! — власть народного трибуна. Очередное безумство сумасброда — чего еще ждать от человека, который совершил святотатство, чтобы удовлетворить похоть? Многие вообще не верили, что Клодий затеял это дело с усыновлением всерьез, наверняка, говорили они, это один из тех нелепых слухов, что нынче гуляют по Риму, то затихая, то набирая силу, но никогда не исчезая. Их разносят сплетники-египтяне или интриганы-александрийцы. Чернь, болтающая по-гречески или на ломаной латыни, на рынках, в лавках обсуждает дела, что творятся на форуме. Эта чернь ничего не понимает ни в римских законах, ни в римских обычаях, но уверена, что может судить Рим по своим собственным стихийным законам. Восток наступал на Рим после своего военного поражения: окуривал благовониями, окутывал драгоценными тканями, угождал яствами, обволакивал развратной ленью, нежа, теша, искушая сурового победителя. А победитель по старой привычке считал себя сильным, смелым, суровым, закаленным в боях.

Но вышло, что болтали на Бычьем рынке и верфях правду, и Клодий, тридцать два предка которого побывали консулами, пятеро — диктаторами, а семь — цензорами, сделался плебеем.

Но Клодий ни о чем не сожалел. Напротив, он казался вполне довольным, почти счастливым. Он похлопал двадцатилетнего Фонтея по плечу и спросил:

— Ну как, дорогой отец, тебе нравится у меня? Ты никак волнуешься? Переживаешь, что придется подчинять своей отеческой власти такого знаменитого сына?

— Есть немного, — срывающимся голосом ответил плебей.

— Не стоит тревожиться! Я буду хорошим сыном. Почтительным. И тебе незачем приходить ко мне по утрам, как ты явился сегодня, — а то решат, что пришел на салютации. Сами боги благоволили к нам: все знамения благоприятные, да и как же иначе, если за полетом птиц следил авгур Гней Помпей Великий! Уж он постарался, чтобы усыновление прошло успешно. С тех пор, как он женился на дочери Цезаря, Великий сделался послушным, как ребенок. Им теперь управляет женщина. — И добавил после паузы: — Очень красивая женщина. — Фонтей захихикал, но тут же примолк: новоявленный сынок бросил на него воистину бешеный взгляд. — Скоро Помпей и Цезарь прибудут, не стоит в их присутствии так смеяться.

— А я? — выступил вперед клиент Гай, найдя, что момент удачен.

— Тебя не приглашали.

— Разве мне уже нет места? — Гай всегда претендовал на особую милость патрона.

— Сегодня слишком жарко, чтобы обедать внизу, в большом триклинии. Я велел накрыть наверху, в летнем помещении, а там только три ложа. Ты зван на пир завтра. Или ты дни перепутал?

«Ага, завтра на стол подадут объедки сегодняшнего», — обиженно насупился Гай.

— У меня во рту пересохло, — пробормотал Фонтей.

— Тебе принесут выпить. Чего ты желаешь? Хиосского? Фалерна?

— Я пойду, погляжу, как там, на кухне, все ли готово? — предложил Фонтей одновременно и дерзко, и смущенно — он до смерти боялся столкнуться в атрии с Цезарем, а особенно с Помпеем. Одно дело, когда ты на форуме зришь одного из них — тогда можно, прячась за чужими спинами, выкрикнуть что-нибудь обидное, можно швырнуть комком грязи в голову проходящей знаменитости. Но в атрии, встав подле Помпея Великого, ты сразу ощутишь свою несоразмерность. Вдруг вспоминаешь, что плохо побрился — бритва никуда не годилась; чувствуешь явственно, как от тебя пованивает потом, — хоть и побывал в общественных банях, но вымылся наскоро, да и вода была плохо нагрета, а потом ты протискивался в толпе, взопрел. Вдруг Помпей спросит о чем-нибудь — о каком-нибудь новом законе или о том, чем прославились предки Фонтея или он сам. Нет, нет, уж лучше отсидеться на кухне — там все свои, разговоры понятные, можно свысока взглянуть на соседа и даже подшутить над ним грубовато и не зло.

Клодий согласно кивнул:

— За тобой пришлют, когда гости перейдут в триклиний. И смотри, не напивайся сверх меры, а то не отведаешь те яства, что приготовлены для пира. Твое место будет верхнее на верхнем ложе.

Лучшего Фонтей и не желал: место достаточно почетное, но при этом самое далекое от среднего ложа, где расположатся Цезарь и Помпей.

Но если Фонтей был доволен, то Гай, разумеется, нет. Клиент исподлобья глянул на Клодия, которому не было до него больше дела, потом на Фонтея и Зосима — те уже двинулись из атрия на кухню — и с решительным видом направился вслед за плебеем и вольноотпущенником: дома есть было нечего.

— Пир пиром, а хорошая жратва — это хорошая жратва, — буркнул Гай, усаживаясь за стол на кухне.

Место оказалось рядом с дверью в коридор, что вел в перистиль. Дверь была распахнута, но это не помогало: готовка шла с самого утра, кухня превратилась в пекло вулкана. Гай, едва войдя, тут же стал обливаться потом — и все из-за дурацкой тоги. Зачем только он ее надел! Выругавшись вполголоса, Гай скинул тогу, сложил ее аккуратно и постелил на скамью, а сам уселся сверху. Сразу стало легче. Ветерок, затекая в распахнутую дверь, холодил влажную от пота шею.