Шрифт:
Сон в летнюю ночь
–
Третий Бэ! – протяжный окрик пожилой учительницы сбил просвитевший мимо ворот школьного стадиона мяч.
Вслед за ним с безумным воплем побежала толпа школьников. Учительница, чей рост едва превышал рост третьеклассника, поспешила отойти в сторону, чтобы не оказаться растоптанной.
–
Это не дети, – пожаловалась она синему майскому небу. – Господи, разве это дети? Нет. Третий Бэ – это что угодно, только не дети. Это зверинец!
Она схватила за взмыленный пыльный ворот школьного пиджака крайнего бегуна и с силой, которую трудно было ожидать от маленькой женщины, встряхнула и поставила перед собой.
–
Леша, ты слышал, что я сказала? Я сказала: третий Бэ! И кому я это сказала? Может быть вот этой стенке?
Леша, мальчик болезненного вида с прекрасными чистыми глазами и папой в Минторге, мгновенно переключился. Из полыхающего здоровьем футболиста он в миг превратился в больного падучей на стадии обострения.
–
Ай-ай-ай, Бэлла Львовна, это не я!
Он стал пускать слюнявые пузыри и заваливаться в пыль школьного стадиона.
Бэлла Львовна, за свою долгую учительскую жизнь испытавшая на себе все возможные формы детского издевательства, укоризненно посмотрела на Лешу. Она собиралась произнести наставительную речь с применением сразу всех известных форм психологического воздействия, а именно: напомнить кто папа, одновременно подвергнув сомнению социальные и морально-этические достоинства мамы, и пригрозить вызовом обоих в школу для приведения к норме всего семейства, без учёта заслуг перед обществом. И вот Бэлла Львовна уже набрала полную дородную грудь воздуха и подняла указательный перст к небу, но к счастью для Леши на поле появились старшеклассники.
–
Что за мусорная яма это минское Динамо!
Пятый Бэ в основном своем составе исповедовал приверженность московскому Спартаку, от чего был регулярно бит старшими классами, но зато имел полное основание для прессования младших. Будучи на два класса выше они без труда отобрали мяч у третьего Бэ, чем придали ускорение на выход с поля. Сделано это было с максимальным нарушением всех возможных футбольных правил. Лишь один третьеклашка упорно пытался оказать сопротивление, не желая смириться с поражением до финального свистка. Он с ожесточением ввязался в борьбу за мяч и даже смог выцарапать его из частокола чужих ног. На волне успеха он финтом убрал последнего соперника – толстого пятиклассника-баяниста – и по самой бровке пробросил себе на ход. И когда открывшийся оперативный простор перед воротами уже гарантировал гол престижа, та же цепкая женская рука схватила его за ворот.
–
Максим, я про кого сейчас разговариваю?
Ангельское белокурое лицо Максима пылало демонической волей. Он проводил уходящий за поле мяч, после чего посмотрел на Бэллу Львовну тем самым взглядом, который так искусно воспроизвел Врубель на своем Демоне.
Однако старая учительница была вполне удовлетворена. Она крепко держала за шиворот основные деструктивные элементы, разлагающие порядок в классе. В правой – бьющегося в припадке паяца Леху, в левой – никак не желающего вернуться с битвы Макса. Именно эти двое были сейчас для неё олицетворением всего самого дурного, что из себя представлял третий Бэ.
–
Зверинец, а ну-ка тихо! – скомандовала она и снова встряхнула школьников. – Вы оба здесь все находитесь исключительно случайно. Посмотрите на кого вы похожи! Дети, посмотрите все сейчас на вот это вот и скажите мне, пожалуйста, эти дети могут сегодня вступить в пиоэры? Вот такие черти – грязные и пыльные – это кто, будущие пионэры? Нет! Это разве даже можно назвать окрябренком, достойным ленинского значка? Нет, третий Бэ. Это – детский сад, вторая ясельная группа! И поэтому, третий Бэ, я сейчас отведу вас к вашим бабушкам, которые сидят в вистебюле, и пусть они заберут вас. Потому что ни о каком вступлении в пионэры не может быть и речи в таком виде. А завтра все приличные советские дети придут в школу в красном галстуке. Когда они будут идти, люди станут любоваться и спрашивать: “а кто это идет такой красивый?” И им ответят: “ Это – юные пионэры”. И только третий Бэ придет глупый и не взрослый. Все будут показывать пальцем и смеяться: ”Посмотрите на третий Бэ! Никогда ничего путного из него не получится”. Вас отправят обратно в детский сад, и никто больше не подаст вам руки, третий Бэ. Потому что вы – зверинец.”
Мальчишки втянули головы в оттянутый ворот холщового пиджака школьной формы. Перспектива быть отданным на расправу в руки бабушек была настолько пугающей, что являлась единственной мерой для приведения к порядку. Оно и понятно. Бабушки были отставными следователями КГБ, проведшими вторую мировую в партизанках. Им было не привыкать душить вражину голыми руками, а именно с такой характеристикой школьный педсовет выдавал им на суд провинившихся.
–
Мы больше не будем, – незговариваясь промямлили Леша и Максим.
–
Что, что? – Бэлла Львовна заговорила по слогам. – Громче! Я не слышу!
–
Мы больше не будем!
–
Не слышу! Встаньте вот тут и громко скажите, чтобы вас слышали все нормальные дети.
–
Простите нас, Бэлла Львовна, мы больше так никогда не будем.
–
То то же! А теперь, третий Бэ, марш в класс, и привести себя в порядок к торжественной линейке.
Класс построился парами и побрел в школу за Бэллой Львовной.
Последней парой шли Макс и Леха. Когда стало ясно, что угроза быть отданным в руки бабушке миновала, Макс подобрал с земли приличного размера камень и запустил его в приступивший к своей игре пятый Бэ.
–
Маленький мальчик пошёл на футбол
Там прокричал он: "Спартак – чемпион!"
Долго пинали издохшее тело
Никто не вступился, ведь били за дело!
Конец кричалки закончили всем классом, после чего школьники быстро исчезли в дверях спортзала. И очень вовремя, потому как из раскрытых окон соседнего здания, где размещался Дом Физкультурника “Спартак”, стали выглядывать крепко начищенные рожи, чтобы зафиксировать источник звука. К счастью для третьего Бэ безуспешно. На заднем дворе старого иезуитского комплекса, по первоначальной задумке архитектора состоящего из барочного кастёла и коллегиума, но историческими перипетиями превращенного в дом физкультуры и музыкальную спецшколу, было пусто. Лишь из распахнутых окон пятого этажа стучали клавиши фортепиано, воспроизводящие нечто напоминающее баховскую фугу. Музыка врывалась в майский теплый воздух, вихрилась, будто хотела слиться с разбитыми и потрескавшимися ракушками барочной лепнины, но постоянно спотыкались и сбивалась о такой же сбитый фасад старого храма. Баховская фуга натыкалась на выкрики из секции единоборств и казалась здесь такой же несвоевременной и не современной, как и барочные своды нефов за фасадом сталинского ампира.
–
Тирарам-пам-пам, тирарам пум-пам, тирарам пам тарада-а-ам татарам. И в левую ручку ушла тема: тирарам-пам-пам, тирарам-пум-пам, тирарам пам тарадааа… с какого пальца?! Со второго! Где у тебя второй пальчик? Нет, это четвертый. Вот второй. Второй пальчик на до! Ну что ты выпятил свой мизинец как штырь, отрежу его к чертовой матери однажды, бестолочь!
Рэмма Петровна, выпускница московской консерватории, педагог высшей категории и заведующая отделением общего фортепиано уничтожающе глядела сквозь затемнённые стекла очков на щуплого мальчика, сидящего за бескрайним концертным Стейнвеем и окончательно потерявшегося между этим взглядом и противосложением в правой руке. Он безнадежно сбился и попытался начать сначала.