Чтение онлайн

— А можно… Что-нибудь почитать взять?

— Ну, что за вопрос! — Коганыч просиял. — Конечно! Вы… Вы меня простите. Я уже и забыл, когда что-нибудь просили почитать. Приходят, знаете, за журналами мод. Там женщины полуголые. М-да…

Синица провел рукой по потрепанным корешкам, ощущая тепло бумаги, словно здороваясь с незримыми собеседниками, готовыми по первому требованию поведать свои истории.

— Только, — замялся, — я в поселке не живу…

— Да ничего. Читайте на здоровье. Я на себя запишу…

В узком коридоре Синица столкнулся нос к носу с председательшей.

— Ух-ты! — удивилась та. — Я уж думала, ты издох!

— Я тоже рад вас видеть, Вера Алексеевна.

Председательша усмехнулась, мотнула головой:

— Ну, пойдем, ко мне зайдем. Поговорим… — по-старушечьи приставляя ногу, заковыляла по лестнице.

— Ну, пойдемте…

Непреодолимого желания тереть разговоры Синица не испытывал. Уж и солнце за полдень перевалило, в обратку двигать пора давно, да и компания для бесед, чего греха таить, не та. Но выбора особенного у него не оставалось.

— Вот смотрю я на тебя, птица-синица, и не могу понять, что ты за человек. Не пустой ты, не-ет, — Вера Алексеевна хитро погрозила пальцем. — Есть в тебе кость. Чтобы одному в лесу выжить, да еще зимой, волю надо иметь… Ты садись, не стой… Я тоже, знаешь, и плен прошла, и голод. И сыновей схоронила… Троих… Много чего довелось, да… Это не к тому я, чтобы ты меня пожалел. Просто без цели, без веры согнулась бы я, не выдержала. Как бы тяжело ни приходилось, всегда у меня перед глазами путеводная звезда светила. Что бы ни делала, ясно было во имя чего… За родину. За товарища Иллариона. За светлое его учение… А вот что у тебя за душою, а? Не пойму. Ты ж ведь не патриот, признайся!

— Нет, — Синица покачал головой, — не патриот.

— Великая сила в вере. Когда не терзают тебя сомнения, не рвут во все стороны, можно сжаться в точку, в острие сойтись и такие дела сдвинуть, такие свершения… Полторы тыщи народа в поселке. И какого — сам знаешь. Лагерники, уголовники, шваль. Им только дай слабину, покажи колебания — все! Сгинешь без следа. И ни одна специальная комиссия не найдет. А у меня они все, — старушка потрясла кулаком, — вот где! Потому что силы во мне, брат, во стократ больше, чем в каждом из них. Что ни день, то и бегут: баба Вера то, баба Вера се… Здоровые мужики, мужичищи! И я перед ними кто? — Вера Алексеевна показала ноготь. — Сморчок сопливый, тьфу…

Синица молчал.

— И такие есть, кто, отчаявшись, кто, в жизни в этой потерявшись, просят совета. И новой жизнью начинают жить. Ясной, прямой. Не все учение сердцем принимают, не все. Но многие. И не поверишь, счастье светится на их лицах! Радость! Все нипочем с верой! Не тяготят их больше лишения и труд тяжелый, потому что не просто так они теперь живут, а во имя!.. Вот мне, старой, интересно, может, ты недовольство нынешним строем лелеешь, а? Или мысли о мести вынашиваешь? Что у тебя за душой?

— Да ничего, — Синица пожал плечами. — Хотел бы отомстить — отомстил бы… Кому — вопрос… Я просто живу.

— Так чего ж не как все? Не по-людски?

— Простите, не как все или не по-людски?

— Не поняла, — Вера Алексеевна прищурилась.

— Не знаю, как сказать…

— Да уж скажи как-нибудь!

Синица вздохнул, потер глаза.

— Я когда в школе учился, к нам в городок гипнотизер приезжал. С гастролями. Вот он добровольцев из зала выводил и фокусы показывал разные. Усадил, значит, посреди сцены на стулья, глаза завязал, попросил оголить запястья. И говорит, что сейчас с целью эксперимента, каждому прижжет руку зажженной сигаретой. Не волноваться просил, потому как, под силой внушения, боли никто не почувствует. Сам, как водится, закурил, а залу показывает обычный карандаш. И карандашом этим каждому в руку ткнул. И что вы думаете? У людей ожоги вздувались! Настоящие! Потом остаться попросил самых смелых и стал им в икры иголки втыкать, здоровые, вот такие! А те смеются, песни поют. Не больно, говорят…

— Это ты к чему?

— К тому, что убедить себя можно в чем угодно. Даже в том, что счастлив… Только обман это все равно… В лагере с нами сидел один, офицер бывший, вот он рассказывал, как в госпитале лежал по ранению. Рядом, на соседнюю койку, полковника положили, танкиста, у него ни рук не было, ни ног. Сестричка, чтобы муки облегчить, ему опиум колола. Вот лежит этот полковник при полном сознании, смеется смехом и говорит, ребята, мол, вы не поверите, я — счастлив! Счастлив! А сам — голова и жопа… Вы спрашиваете, во что я верю? Да черт его знает!.. В то, что убивать нельзя, что брать чужое плохо, что подлость, которую ты в жизни совершил, к тебе вернется эхом, через годы, через десятилетия, у могилы настигнет… Знаю, что так. Почему, сказать не могу, просто знаю. Наверное, это и есть вера — знание без доказательств. Да каждый во что-то верит. В себя, в удачу, в чудо. У кого своей фантазии не хватает, тот у соседа одалживает. Только совсем уж плохо, когда вера превращается в религию. А уверенность — в фанатизм. Когда вместо школ строят храмы. Ах, пардон, народные собрания. Когда детей учат не мыслить, а веровать! Зачем? Да уж не для того, чтобы те были счастливы… Религия — удел рабов! Человек должен быть свободным! Сомневаться должен, искать!.. И еще, каждый вправе жизнь свою прожить так, как хочет. А не так, как какому-то кажется…

— Ах, ты ж гнида, — Вера Алексеевна ласково улыбнулась. — Ах, ты ж отрыжка гнилая. Да я тебя без суда и следствия… — сухая старушечья лапка расстегнула застежку кобуры.

— Ничего вы мне не сделаете, — Синица поднялся. — Можете. Но не сделаете. Для вас это значит в собственном бессилии расписаться, в бессилии ваших догматов. — Синица ткнул в портрет товарища Иллариона. — Сломать да заставить можно всякого, но вам ведь важно, чтобы я сам… Добровольно…

— Придешь еще!.. — прошипела председательша. — Приползешь!..

Синица покачал головой.

— Я к тому гипнотизеру желающим в числе первых вызвался. Но отправил он меня обратно. Сказал, внушению не поддаюсь… Так вот…

…К этому месту Синица выходил не раз, распутывая плетенки звериных следов. Почти правильное овальное озеро с черной неподвижной водой. Вокруг вековые разлапистые лиственницы, будто стерегущие покой стражи. В их ветвях безнадежно запутывался ветер, и только роняемые изредка шишечки тревожили недвижное зеркало, казавшееся со стороны плотным и твердым. Сюда почти не пробивалось солнце, и густая тень создавала атмосферу безмятежности и покоя. Помимо воли Синица останавливался здесь, присаживался на пригорок и подолгу просиживал, прикрыв глаза.

Кабаньи лежки и обильно встречающийся помет свидетельствовали о том, что и животных влекла сюда какая-то сила. Вот только не росла здесь ни трава, ни молодые побеги, не было ни дубов, сбрасывающих вкусные желуди, ни зарослей малинника, сулящих укрытие и сладкую ягоду. Лишь каменистый песчаник, усыпанный палой хвоей, да узловатые плети корневищ. Возможно, зверей интересовала какого-то особенного состава вода, ну в самом деле, не отдохнуть же от мирской суеты они сюда приходили.

Синица обернулся на хруст, медленно поднял винтовку. И опустил. По лесу вышагивала косуля с пятнистым детенышем, совсем еще маленьким, недельным или около того. Тот поминутно тыкался в мамкину сиську, смешно складывая домиком длиннющие свои ноги. Пусть живут себе. Перебьется он, с голоду не помрет, рыбы вон наловит. Косуля к воде не пошла. Поглядела по сторонам, попрядала ушами и принялась что-то подбирать с земли. Синица поскреб затылок: камни, что ли?…