Собаки Иерусалима
Шрифт:
Зажмурив глаза, слуга и хозяин наслаждаются ниспосланной им небом благодатью: Никомед в своих негнущихся доспехах, Рамондо в своих жалких лохмотьях.
– Иерусалим…
– Иерусалим…
Внезапно дождь прекращается, гроза, отгремев последними затухающими раскатами, уходит.
Никомед с помощью Рамондо снимает с себя доспехи.
– Теперь они мне уже ни к чему.
– Вы так думаете, хозяин?
– Конечно, мы ведь уже в Иерусалиме. Дошли все-таки.
Никомед разглядывает обгоревший ствол дерева, на котором не осталось ни единой зарубки. Обнаженным мечом он высекает на нем крест.
Рамондо отжимает свое намокшее тряпье и садится на камень.
Некоторое время оба молчат, любуясь закатом: огненный солнечный диск медленно садится за замок. Судя по всему, барон растроган:
– Какая красота! Надо бы радоваться, но у меня даже на это сил не осталось… Всю свою энергию израсходовал…
Рамондо в задумчивости мотает головой, потом поднимает лицо ко все еще стоящему хозяину.
– А сейчас, господин, я хочу сказать вам одну вещь, если вы, конечно, позволите.
Никомед в знак согласия кивает головой.
– Я, пожалуй, остался бы здесь, в Иерусалиме, опять-таки если вы разрешите…
Никомед, не скрывая удивления, делает шаг к своему слуге.
– Ты не хочешь домой?
– Понимаете, господин, родных у меня никого нет, своего дома тоже, и вообще я – слуга. Если вы мне позволите остаться здесь, я сделаюсь свободным человеком и мне уже не надо будет мучиться и тащиться в обратный путь. Он такой долгий.
Никомед хитро улыбается:
– Долгий? Долгим был путь туда, а обратный будет коротким. Мы же свой обет выполнили.
Рамондо смотрит на него удивленно и с надеждой…
– Ну, коли так…
Вдруг до их ушей доносится безутешный плач ребенка.
Никомед, нахмурившись, спрашивает:
– А это что такое? В Иерусалиме кто-то плачет?
Рамондо вскакивает с камня.
– Это ребенок, господин.
Оба направляются к месту, откуда доносится плач, и видят на дорожке ползающего на четвереньках малыша из замка.
Никомед берет его на руки, и ребенок тотчас умолкает.
– Очевидно, мальчонка заблудился, хотя это весьма странно, если учесть, что он еще даже ходить не умеет.
– Его нужно отнести домой.
Никомед согласно кивает, а малыш, сразу же освоившись с новой ситуацией, играет его бородой.
– Конечно. Но нам ведь неизвестно, где он живет.
– Я, кажется, знаю, господин. С вашего позволения, я вас туда отведу. С этими словами Рамондо направляется в сторону замка. За ним с видимым удовольствием, держа на руках ребенка, следует Никомед.
Через несколько секунд метрах в десяти от них появляется девушка. Совершенно ясно, что она оставила ребенка в этом месте специально для того, чтобы Никомед мог его найти.
Барон заявляет, что окружающего мира нет и что лучше спать: во сне полнее ощущаешь свое существование
Никомед растянулся на своей громадной кровати под балдахином и крепко спит.
Рядом с ним в постели копошится полуголый ребенок. То и дело встречая на своем пути множество препятствий, он подбирается на четвереньках все ближе к лицу Никомеда. Стоит барону повернуться во сне, как перед малышом вырастает неодолимая гора.
И все же, поползав вокруг этого гигантского и неспокойного тела, мальчишка достигает своей цели, то есть добирается до лица барона. Сначала он теребит его за бороду, потом дергает за ухо и даже засовывает ему в нос свой пальчик.
Никомед приоткрывает сначала один глаз, потом второй и окончательно просыпается.
– Ты опять здесь?
Барон смотрит на малыша, строго нахмурив брови, и, не отрываясь от подушек, подхватывает его и поднимает на вытянутых руках.
– Ты, наверно, думаешь, что я ничего не замечаю, – говорит он. – Как бы не так. Знаю прекрасно, что это твоя мать подсунула тебя сюда. Она только и ждала, когда я засну. Выходит, она вовсе не так глупа, как утверждает священник. Это я глупец, потому что все больше привязываюсь к тебе. Нет, твоя мать не дура. Она сумасшедшая. И я тоже, наверно, сумасшедший. А ты? Может, и ты сумасшедший?
Никомед несколько раз подбрасывает малыша, и тот радостно взвизгивает.
– А знаешь, что мне привиделось во сне? То же самое, о чем мечтает твоя мать наяву. Да-да, мне снилось, что я – твой отец.
Он опускает ребенка и устраивает его у себя под боком.
– Правда, если мне придется признать перед всем миром, что ты мой сын, то нам следует с тобой договориться хотя бы по принципиальным вопросам. Если не ошибаюсь, у философов это называется «синергией…»
Ребенок издает булькающий звук, в котором Никомеду слышится одобрение.
– Для начала скажем, что тебя, например, вообще не существует.
Лицо малыша морщится: он вот-вот заплачет.
– Нет, нет, не пугайся. Если нет тебя, значит, нет и меня. В общем, нет окружающего нас мира.
Никомед громко зевает, потом делает ребенку «козу». Малыш смеется.
– А если окружающего мира нет, что нам остается делать? По-моему, лучше всего лечь спать. Да, уверяю тебя, так будет лучше. И пусть нам приснится, что мы существуем, а вовсе не спим.
Никомед тщательно укрывает малыша одеялом, нежно прижимает к себе и закрывает глаза.
– Ты тоже попробуй. Увидишь, это забавно.
Ребенок, полежав немного с широко открытыми глазками, вскоре тоже смежает веки. По-видимому, оба заснули.