Шрифт:
Ну наконец-то. Я принял твердое решение. Война закончена, и, как только «Солнечный удар» осуществит посадку на Земле, я сдам своих пленников какому-нибудь чиновнику трибунала по военным преступлениям и снова стану абсолютно гражданским лицом. Я буду свободен делать что хочу — пить вино, петь песни и... ну, вы понимаете, что я имею в виду, — в общем, весь набор.
Коммуникатор, установленный на потолке приятного, нежного цвета, показывал оставшееся расстояние — два миллиона миль. В общем, пара пустяков! Это путешествие вообще оказалось очень приятным. «Солнечный удар» — роскошная частная космическая яхта, реквизированная для нужд земного Космического флота — для доставки моих необычных подопечных в руки правосудия. Я надеялся, что когда-нибудь я смогу позволить себе такую яхту. После того как много лет пробуду сугубо гражданским человеком...
Глаза буквально слипались. Джимми Троки должен разбудить меня через четыре часа, чтобы я сменил его на вахте по охране пленных. И к этому времени мне надо быть совершенно свежим. Я задремал.
— Мистер Батлер! — Я рывком сел. Огромная физиономия капитана Скотта смотрела на меня с экрана коммуникатора. — Немедленно явиться на мостик! Немедленно, мистер Батлер! — Изображение потускнело и исчезло.
Чуть наклонив койку, я выбрался из нее и оделся. За пять лет службы неизбежно вырабатываются определенные рефлексы на приказания. Только когда дверной люк остался позади, я вспомнил, что следует остановиться и хотя бы выругаться.
Интересно, с какой стати этот дряхлый космический пес считает, что имеет право мне приказывать? Я служу в армии, а не во флоте. Более того, я уволился перед тем, как мы взлетели. И единственное, за что я сейчас отвечаю, — это пленные.
Похоже, надо кое-что разъяснить старику. Тем не менее я отправился на мостик. Правда, не раньше чем наведался в конец коридора — проверить, как дела у марсиан.
Джимми Троки, мой подчиненный, прислонился к люку, ведущему в офицерскую каюту, которая в этом полете служила тюрьмой. Он быстро бросил сигарету и затоптал ее.
— Извини, Хэнк. Но все под контролем, честно. Рафферти и Голдфарб оторвались от шахмат и отпустили меня перекурить. Уж они-то ничего не пропустят.
— Все в порядке, — ответил я. — Мне случалось поступать так же. Просто чтобы легкие не пересохли без курева. Как там себя чувствуют наши друзья? Все еще принимают ванны?
Он усмехнулся.
— Дидангул умудрился пять раз искупаться за мою вахту. Оба дружка сменяли его в бассейне. Только марсианин способен нежиться в водичке, когда над его чешуйчатой башкой висит вполне вероятный смертельный приговор! — Его лицо напряглось. — Но все оставшееся от купания время наши друзья возятся с преобразователем и пересвистываются.
— Знаю. Мне это тоже не нравится. Но седоволосые парни в штабе решили предоставить им этот прибор. Сказали, что преобразователь такого размера не представляет опасности и пусть, мол, потешатся перед смертью. Приговоренным марсианам полагается плотный ужин.
— Да. Я этого не понимаю. Когда я думаю о том, что Дидангул сделал с парнями из Пятнадцатой армии... Конечно, им не удастся вытащить из преобразователя оружие. Все, что они получали, это крошки нейтрониума, которые не смогут поднять даже их троих. И все-таки...
— Мистер Батлер, — раздался из коммуникатора пронзительный голос. — Капитан Скотт говорит, что, если вы не появитесь на мостике через две минуты, он пришлет наряд и вас притащат за волосы.
Джимми разозлился.
— Кого это он из себя корчит? Ты вовсе не обязан подчиняться приказам этого парня. Он — флотский!
— Он — капитан корабля, — напомнил я. — Ты же знаешь, в открытом космосе он может распоряжаться даже жизнью и смертью. Придется мне идти.
— Ну, во всяком случае, не позволяй ему нести разную чушь, — крикнул Джимми мне вслед и, махнув рукой, полез в дверной люк.
Прежде чем открыть тяжелую дверь, ведущую на мостик, я поправил китель так, чтобы эмблема «Орел-на-Сатурне» ровно сидела на груди. В первом военторге, который наши оккупационные войска открыли на Марсе, не продавали штатские шмотки, поэтому мне приходилось по-прежнему постоянно носить форму. А Скотт не выносил небрежности в одежде.
Погладив ладонью панель, я шагнул вперед. Бац! Я тер нос и на чем свет стоит проклинал весь земной Космический флот. Угораздило же их заменить удобные привычные люки старомодными откидными дверями на шарнирах — флотские традиции, видите ли...
Я вцепился в дверную ручку и вошел, все еще ощущая боль в носу. Никто даже не подмигнул мне в знак сочувствия. Все, кроме Каммингса, рулевого, столпились вокруг одного из пяти больших видеоэкранов, имевшихся на мостике. Я вздохнул.
— Мистер Батлер, — крикнул через плечо капитан Скотт. — Если ваши разнообразные светские обязанности позволяют вам согласиться с моим предложением, не будете ли вы столь любезны, чтобы подойти на минутку к экрану?
Я взглянул на его косматый затылок и перевел глаза на светло-синюю форму. Затем, разумеется, пришлось подойти к экрану и встать рядом с лейтенантом Висновски, астронавтом, — тот послал мне мимолетную улыбку. Скотт скрежетал зубами.
На экране не было ничего, на мой взгляд, достойного внимания. Большой диск Земли, Луна приблизительно того же размера, множество мелких огоньков — звезд, метеоров или, возможно, светлячков.
— Что я должен здесь...
— В этой части, — перебил меня Висновски, поворачивая рукоятку какого-то маленького приспособления. Часть экрана словно растянулась, и маленькие белые огоньки стали крупнее.
Там виднелось нечто странное, неправильной формы, с какими-то выпирающими частями. Темно-коричневое, оно, казалось, передвигалось рывками. Я никогда раньше не встречал ничего подобного.
— Малый астероид? Метеорит?
— Ни то ни другое, — ответил Скотт. — Его нет ни на одной карте, а уж этот район исследован до мельчайших подробностей. Скорость и движение — резкими толчками, как видите, — не позволяют считать его телом из Солнечной системы. Кроме того, оно следует за нами.
Мои мысли сразу обратились к марсианам в недрах нашего корабля.
— Спасательная экспедиция?
— Вряд ли, — капитан прошел в центр помещения, где Каммингс напряженно пялился на сотню переключателей. — Сорок, пять-девять, сорок. У объекта как будто отсутствуют двигатели.