След
Шрифт:
В чём ещё-то винили?
«В немцы хотел с казной убежать… к папе католическому в Авиньон…»
Вовсе в мыслях того не имел. Хотя и немцы звали спасти, и папа тот иноверный, и Гедемин, что на Литве как раз в силу вошёл, послов в Тверь присылал.
Да пустое все! В немцы-то легко убежать, обратно на Русь прийти сложно. Да и что за жизнь под чужими крестами? Неприемлема!
Да что! Уж здесь через верных людей стучались к нему горцы-аланцы - единоверцы, сказывают, во Христе. Мол, дай только знак, что согласен, - спасём, умчим тебя в горы, уж и кони на то готовы!..
Нельзя бежать князю, если он князь…
А и Узбек, знать, рассчитывал на Михаилово малодушие. Отчего ж им так важно выше поставить себя над русскими? Непременно доказать своё превосходство? А вся-то их хитрость очевидна и проста до бессмысленности.
Когда уж пришёл во Владимир, встретил его там Ахмыл, ордынский посол. Сказал, что если в месяц великий князь (так и повеличал!) в Сарай не прибудет, хан за ним сам с войском придёт. Али не знал того Михаил, когда в путь собрался? А Ахмыл-то, вроде как от себя, и ещё добавил:
– Не ходи, Михаил, в Сарай. Верно говорю - убьёт тебя хан. Беги, - говорит, - Михаил!
Ну, тут совсем все прозрачно стало: коли татарин добра пожелал, тем более надо было в Орду спешить! Готовился, видать, Гийас-ад-дин Мохаммад Узбек Русь запалить!
Успел, Тверской. Повлёк Узбек своё войско, сам не зная куда…
Да ведь всё это лукавство Михаил Ярославич давно уж предвидел, потому и не удивлён был судом неправедным.
То-то, что не его судили, а в его лице судили всю Русь Православную.
Потому и вынесли в приговор не те вины, по которым судили, а ту главную, по которой и был виноват:
«Не последует нашим нравам и неуступчив нам, посему достоин быть смерти…»
Что ж не даёте смерти?
«…Всю жизнь об одном помышлял, как помочь христианам, но, знать, по грехам моим сотворялись многие тяготы вместо помощи» - вот мука в чём!
«Всегда хотел мира, бежал злобных междуусобий и не мог их остановить» - вот мука в чём!
«По крайней мере рад буду, если смерть остановит их! Остановит ли? Н-е-е-ет…» - вот мука в чём! Но и в смерти свет:
«Умыслил положить душу свою за отечество, избавив множество от смерти и многоразличных бед своей кровью. Ибо сказано: положи душу свою за други своя. И спасён будешь. Спасён! Так дай же, Господи, крылья мне…»
Тихо в веже.
Лишь отрок рядом читает псалмы Давидовы по листам:
– «Услышь, Боже, молитву мою и не скрывайся от моления моего. Внемли мне и услышь меня; я стенаю в горести моей и смущаюсь от голоса врага, от притеснения нечестивого; ибо они возводят на меня беззакония и в гневе враждуют против меня. Сердце моё трепещет во мне, и смертные ужасы напали на меня; страх и трепет нашёл на меня, и ужас объял меня. И я сказал: «Кто дал бы мне крылья, как у голубя? Я улетел бы и уснул, и успокоился…»
«Господи мой, так дай же мне крылья! И дай мне мужество умереть!..»
Конский топот раздался снаружи. Другой отрок вбежал в вежу:
– Идут! Идут!
– в ужасе крикнул он.
– Ведаю для чего… Помоги мне подняться навстречу им, - сказал князь.
Сначала били толпой. Проломили в веже стену, выволокли на воздух, уже кровавого снова били, раздели донага. А потом уж один - русский (да ведь и все были русские!) - как-то по-татарски ловко вспорол ему грудь ножом, вырвал из рёбер живое сердце.
Юрий наблюдал за тем со стороны. В вежу ему войти не позволили, так он велел палачу как бы ненароком выволочь Тверского из вежи и убить на его глазах.
Теперь можно было приблизиться. Тверской лежал перед ним унижен, мёртв… и велик!
«Не нагнал! Не нагнал!..» - пусто, холодно было Юрию.
– Вели прикрыть тело-то, - презрительно кривя губы, сказал с коня Кавгадый.
– Он ведь дядя тебе. Всё равно что отец… Велик князь был!
– Татарин хлестнул коня плетью.
Стылая земля комьями опала на мёртвого, на рану, на место, где билось сердце, на глаза, недвижно глядевшие мимо Юрия в небо.
Юрий хотел было пнуть мёртвого, даже замахнулся ногой, но в последний миг не осмелился, лишь зло ковырнул носком землю.
И пошёл прочь по мёртвой, стылой земле.
Без пути.
Без следа.
ЭПИЛОГ
Со смертью Михаила Ярославича кончилась и Юрьева жизнь. Хотя после прожил он целых семь лет. Но то были годы - не годы. И жизнь - не жизнь. Хотя ещё и отличился не малыми мерзостями, которые, впрочем, не превысили предыдущих. И без них по свойствам чёрной души он давно уже заслужил всеобщую ненависть.
В том же году кинулись татары на Русь. Теперь уж ничто их не сдерживало. Да сам Юрий Данилович их и привёл. В оплату его обещаний пустошили они Кострому, Муром, Ростов, Владимир… В общем, с лихвой по всем долгам расплатился Юрий с татарами и кровью, и серебром.
Потом сел на Великом Новгороде. Тоже, знать, долги отрабатывал. Правил худо - как то и надобно было новгородцам, потому как и сами с усами. Воевал - но без успеха. Вот Выборг пытался у шведов отнять. Но хотя имел превосходство, так и отступил, ничего не добившись, кроме лишнего озлобления, потому как во время осады развлекался вешанием пленных. Правда, говорят ещё, что водил он новгородцев на Неву и на острове Ореховом заложил, мол, крепость, которая после стала известна как Шлиссельбургская, но если это и так, то уж точно не Юрий туда новгородцев повёл, а они его за собой потянули.
До Руси ему, слава Богу, особого дела не было. Да и новгородцы, знать, блюдя московские интересы и выполняя мудреные Ивановы указания, не отпускали его на Русь. Ивану-то Даниловичу старший брат совсем стал без надобы. Он теперь и сам в Орде частым гостем стал. На особку от Юрия выправил у Узбека ярлык на Москву. За тот ярлык опять же Русью заплатил - чем Москва платит?
– привёл с собой на вокняжение посла Ахмыла. Ох и тяжек, говорят, был тот Ахмыл для Руси.
А здесь и Узбек стал немилостив к Юрию. Всякое любопытство к нему потерял. Вновь ни с того ни с сего (впрочем, цели-то были все те же: стравливать поелику возможно русских между собой!) передал великое княжение на крамольную Тверь старшему Михайлову сыну Дмитрию, которого к тому времени звали не иначе как Дмитрий Грозные Очи.