Чтение онлайн

– Как ты определишь слабость, Джейк? – спросил Иеремия. – Ты подразумеваешь больных и увечных? Джейк засмеялся:

– Как я и сказал, тут-то и возникают сложности. Есть слабые телом, но сильные разумом и сердцем. Есть обладающие физической силой льва, но трусливые и слабые духом. В конечном счете любое общество судит своих членов по их способности обеспечивать его тем, что ему необходимо для того, чтобы быть сильным и процветающим.

– А-а! – сказал Иеремия. – Но это подводит нас к старым людям, которые уже поработали на общество, но более не могут. Они становятся слабыми и, согласно вашей логике, бесполезными. Ты рубишь сук, на котором сидишь, старик. В сильном обществе тебе не будет места.

– А вот и нет! – возразил Джейк. – Если я достаточно зарабатывал своими трудами и сделал накопления, то буду тратить их на еду и одежду, а значит, помогать обществу и дальше. Платя портному за одежду, я дам ему заработок и тем самым внесу свою лепту.

– Ну а если вы ничего не накопили? – спросила Исида.

– Тогда, по моему определению, я глупец, и значит – бесполезен.

– Ты рисуешь жестокую картину, Джейк, – сказал Иеремия.

– А мир – жестокое место. Но поверьте, друзья мои, он куда менее жесток, чем тот, который Диакон оставил позади себя. Как я сказал, возникают моря сложностей. Однако здесь, под Божьими звездами, еще можно обрести простоту. Вы, странники, понимаете это. Охотитесь на оленей и диких баранов, чтобы утолять голод, и заворачиваете в города заработать обменники для поддержания образа жизни, который избрали. Если не будет оленей, вы умрете с голоду. Так просто! А если кто-то из вас не захочет или не сможет охотиться, вы его изгоните.

– Неправда! – воскликнула Исида. – Мы будем его содержать.

– И как долго? – спросил Джейк. – А что, если речь пойдет не об одном, но о трех, или пяти, или двадцати пяти? Вы можете выжить, только пока работаете все вместе. Как и общество, дитя мое.

– Но ведь в своих уравнениях, Джейк, вы кое-чего не учитываете, верно? – не отступала Исида. – Согласна, человек – охотящееся, убивающее животное. Но он, кроме того, способен на любовь, сострадание, бескорыстие. И общество, конечно же, должно включать и все это.

– Вы мудрая женщина, Исида, – сказал ей Джейк, – но ведь вы, в свою очередь, не коснулись целого ряда человеческих пороков, например, склонности ко злу. Некоторые мужчины – и женщины тоже – попросту злы. Сострадание, бескорыстие недоступны их пониманию. Они убьют вас за любую мелочь или потому лишь, что им так захотелось. В конечном счете общество процветает только до тех пор, пока все его члены готовы трудиться ему на благо. Слово «слабый» многозначно. Пожалуй, точнее будет сказать «паразиты». Но все ответы мне ведь неизвестны. Как и Диакону.

– Объясните мне, Джейк, – сказала Исида, – даже если я приму все приведенные вами аргументы, как понять истребление исчадий? Войска Диакона убивали подряд всех мужчин, женщин, детей. Тысячами тысяч. Они все принадлежали к слабым, Джейк? Младенцы, которых уничтожали, были средоточием зла?

Джейк покачал головой и перестал улыбаться.

– Нет, девочка, зла в них не было. На мой взгляд. Диакон был неправ. В его защиту можно сказать лишь, что произошло это на исходе страшной войны и страсти вырвались из-под контроля. Две армии соединились под Вавилоном… – Он умолк и уставился на огонь.

– Ты был там? – прошептал Иеремия.

– Я был там. Но не в городе, когда пали его стены. Однако я слышал… Крики, вопли! Диакон их тоже слышал. Он выбежал из палатки, перебрался через обломки стены и трупы ее защитников. Остановить бойню было невозможно. С наступлением рассвета Диакон бродил по городу, его глаза покраснели и опухли от слез. И в Божьем войске не нашлось бы человека, который не испытывал бы стыда. Но война закончилась. Там и тогда. И исчадия больше никогда сюда не вторгнутся.

Джеремия наклонился и положил руку на плечо Джейка.

– Мне кажется, ты тоже хранишь рубцы, оставленные тем днем. Джейк кивнул.

– Такие рубцы остаются навсегда, – сказал он печально.

Шэнноу спустился со склона холма в долину, где вспаханные поля были защищены от ветра рядами лесопосадок. В полумиле справа виднелся двухэтажный бревенчатый дом с черепичной крышей, за ним – огороженный луг-загон, а еще дальше – амбар. Картина была на редкость мирной. Извернувшись в седле, Шэнноу оглянулся. Позади стеной вставали горы. И никаких признаков погони.

Конь устал и еле брел.

– Потерпи, малый, уже немного осталось, – сказал Шэнноу.

Он подъехал к воротам загона и спешился. Дверь дома распахнулась, и во двор решительным шагом вышла пожилая женщина. Высокая, худая, волосы закручены в тугой пучок. Она направилась к незнакомцу, держа длинное ружье со взведенным затвором. Указательный палец правой руки лежал на спусковом крючке.

– Если ты разбойник, то остерегись, – сказала она. – Я тут никаких бесчинств не потерплю. А из этого ружья я с пятидесяти шагов комара охолощу.

Шэнноу улыбнулся:

– Хотя вид у меня совсем не святой, госпожа, но я не зачинатель войн и не разбойник. Но буду очень благодарен, если вы дадите мне напиться и разрешите моему коню попастись на вашем лугу денек. А я нарублю вам дров или выполню любую работу, как скажете.

Глаза у нее были живыми и ясными, множество мелких морщин разбегались по словно выдубленному лицу. Она громко фыркнула и не ответила на его улыбку.

– Я никого не отправлю восвояси, не накормив, – сказала она. – Расседлай свою животину и иди в дом. Только пистолеты оставь на крюке снаружи двери. В комнате они тебе не понадобятся. – С этими словами она повернулась и скрылась за дверью.

Шэнноу расседлал коня и отвел его в загон. Дверь открывалась в длинную прямоугольную комнату, красиво обставленную резными деревянными креслами и стульями, искусно сделанным раздвижным столом и длинным диваном, обтянутым лошадиной шкурой. Даже шкафчики по стенам щеголяли затейливыми резными узорами. Шэнноу повесил пистолеты, как она велела, и направился к креслу у пустого очага. Шея и спина ныли от долгой езды, и в кресло он опустился со вздохом облегчения.

– Вижу, ты умеешь устроиться как дома, – заметила хозяйка, выходя из кухни с подносом, который поставила на столик перед ним. На тонких фарфоровых тарелках лежали краюха хлеба и внушительный кусок сыра.