Симплегады
Шрифт:
В кабине вертолета под рентгеновским взглядом прожекторов сделалось тихо и нуютно. Лица вдруг постарели, стали желтыми, как золотые маски с вправленными в металл янтарными плошками глаз.
Пасленов украдкой взглянул на старшего и задержался на нем глазами.
Лежнев на него не смотрел. Он никуда не смотрел – ни вперед, на раздвигаемую остекленным лбом темноту, ни вниз, на панель пульта. Веки его были опущены, а рука водила по плоской пружинной дверце, за которой лежал пистолет.
Аэробус пропал так же бесшумно, как выплыл, лишь ненадолго светом своих огней замутив белесую высоту ночи. Лежнев очнулся, лицом ощутив перемену, и заговорил как-то сразу, словно не договорил, сбитый с мысли появившимся в воздухе чужаком.
– Перед вылетом сообщили: на квартире у Масленникова умер Натан Рутберг. Масленников оставил старика одного, а тот взял и умер. Старость, Виктор Алексеевич. Больное сердце. В это лето много стариков поумирало. Ничего не поделаешь – год активного солнца.
Пасленов кивнул.
Лицо у Лежнева сделалось темным, он опустил голову.
«Слава Богу, он лично не присутствовал на дознании. Иметь дело со стариками – нет, упаси Господь. Рутберг ничего не сказал. Он знал, что старик ничего не скажет, иначе не послал бы к нему четверку своих людей. И все же ощущение было поганое.»
– Там, в машине, – он показал сигаретой, – об этом никто не знает.
Струйка пепла, как серая змейка, медленно потекла вниз.
– Я думаю, если Масленников узнает о его смерти, как он себя поведет? Они ведь были друзьями, старик и Масленников. Странная дружба. Хотя, я считаю, покойного Натана Иосифовича Масленников интересовал более как феномен дискретной эволюции психики. Рутберг профессионально занимался вопросами психологии личности. У него есть работы.
Капитан замолчал. Он вспомнил возвращение первой группы.
Первая группа. Масленников, Николаев, Борейко. Эксперименты по Хронопрограмме только лишь начинались. И первый блин вышел комом.
Туннель закрылся раньше, чем ожидалось. Тогда еще не умели рассчитывать отклонение и детей вытащить не успели. Все трое остались там, неизвестно в каком будущем, и пришлось ждать целых пять лет до следующего эксперимента. Практически это означало срыв всей программы, в которую были вложены миллионы. Их группа, как и сейчас, отвечала за безопасность. Тогда думали – вс<223>. Детей из будущего вытащить уже не удастся. Но прошло пять лет, подошло время цикла, и детей все-таки вытащили. Только это были не те десятилетние мальчики, которых посылали вначале. Возвратившихся никто не узнал. Им было не по пятнадцать, как следовало ожидать, они выглядели на все сорок, не меньше. Даже думали, что в будущем их подменили.
Он вспомнил, сколько с ними было мороки. При засылке в будущее весь расчет строился на том, что там, где они побывают, к ним отнесутся как к детям, а не как к намеренно засылаемым агентам из прошлого. И при возвращении ожидали, что десятилетние мальчики, захлебываясь от счастья, наперебой начнут рассказывать обо всем, что увидели. Вышло иначе. Беседы, допросы, активное сканирование памяти – все было напрасно. На памяти лежала блокада. Все до эксперимента они помнили четко. После – никакой информации.
Именно тогда Масленников близко сошелся с Натаном Рутбергом. Они были знакомы давно, еще до эксперимента. Идею свести их вместе предложил генерал Полозов. Старая дружба – кому, как не старому другу, человек доверяет тайну. С идеей не получилось, но Масленников и Рутберг с той поры продолжали встречаться.
– Николай Максимович, – голос Пасленова его отвлек, – вы меня извините, это не мое дело, но… Капитан Кравец – неужели вы думаете…
Лежнев оторвал взгляд от прозрачной стенки кабины.
– Виктор Алексеевич, я ничего не думаю и ни в чем никого не подозреваю. Кравец отстранен временно. Устал человек, вот и дали ему отдохнуть…
Договорить он не успел. Белая точка, ползущая по схеме-экрану, остановилась на углу набережной и Больничного переулка. Одновременно заиграла тревожная музыка предупреждения.
– Объект остановился. – Пасленов вопросительно посмотрел на главного. – Неужели приехали?
Лежнев ничего не ответил. Лицо его побледнело, но тусклое освещение кабины не выдало беспокойства.
Мендель не просыпался. На сходе с моста машину сильно тряхнуло, колесом она переехала не замеченный в темноте рельс. Тупой лязг удара отразился мелкими дребезжащими звуками. Коль поправил сбившееся от удара зеркальце и обернулся.
– Ничего, – сказал ему Масленников, – спит.
– Пожалуй, надо включить свет. В такой темноте можно въехать во что угодно.
Машина повернула на набережную. Слева за прутьями парапета тускло блестела река. Она ворочалась между гранитными берегами и течением разрывала мертвую неподвижность города.
Масленников смотрел на реку, на противоположный берег, на ломаный профиль крыш и незрячие окна под ними.
– Почему не меняется город?
– Все меняется, город тоже. – Коль пристально всматривался в дорогу.
– Коль, знаешь, меня долго мучал вопрос – почему мы? А потом перестал мучать. Не мы, так другие, верно? Еще и лучше, что тогда они выбрали нас…
Он запнулся, потом продолжил, но как-то тихо и виновато:
– «Нас»… Коль, прости, я позабыл о Павлике.
– Ну что ты, Володя. Какая твоя вина. А то, что они выбрали нас, так это просто, ты знаешь. Какой лучше всего быть подопытной овце? Одинокой, отбившейся от стада, чтобы, если пропала, меньше всего жалели. Вот я. Кто у меня был? Отчим, и тот умер от алкоголя. У тебя – бабушка. Умерла. У Павла – тетка, которую он ненавидел. Кому мы были нужны?
– Да, Коль, конечно. Но я сейчас про другое. Если бы не оказалось нас, что было бы с ним?
Масленников кивнул на Менделя.
– Подожди, Володя. Дорога впереди дальняя. Не надо загадывать заранее.
Масленников его как будто не слышал.
– Ты прав, Коль, мы были тогда не нужны. А он нужен. Деду, мне…
– Володя, милый. К сожалению, он нужен не только тебе и деду. Этой сволочи он сейчас нужен не меньше нашего. Если бы он был им не нужен, жизнь текла бы себе спокойно, как эта река. Но так как никаких поворотов в спокойную сторону в ближайшем будущем не предвидится…