Симфония тьмы
Шрифт:
— Что же тут воодушевит их? — горько спросила Тиша. — По всему городу будут сплетничать, как меня унизили и отвергли. К тому же ни у одной другой девушки нет брата композитора, который помог бы ей хотя бы зайти так далеко, как удалось мне с помощью Рози.
— Да уж!
— А ты был не такой, как все, — сказала девушка, поворачиваясь к Гилу.
Его взгляд блуждал по ее телу. Он с усилием поднял глаза к ее лицу, заметно покраснев.
— В каком смысле?
— Ты надеялся, что я выиграю.
— Конечно.
— А больше — никто. Кроме Рози. Все они дожидались, что я погибну на арене или сойду с ума в Столпе. Все мечтали, чтобы меня сволокли в печь.
— Не знаю, можно ли делать такие обобщения.
— Это не обобщения, это правда, сам знаешь.
Гил замер на мгновение, пытаясь найти хоть слово в защиту того общества, частью которого он теперь стал. Но не мог сказать ничего, кроме правды.
— Ты права, — выдавил он наконец.
Тиша засмеялась — на миг сверкнули зубы и тут же исчезли.
— Ты видел черное и коричневое небо? — спросила она.
— Оно было особенно перекошенное и крапчатое над шоколадными горами, — отозвался Гил, повернулся к душу и снова закрыл глаза.
— А река — как сукровица.
— Все там такое, — подтвердил он, испытывая одновременно ужас и восторг. Снова нахлынуло на него болезненно-сладкое желание.
— Гил! — сказала Тиша, коснувшись пальцем его закрытого глаза и пытаясь поднять веко. — Я пришла к тебе потому, что ты один-единственный желал мне победы. Тебе было не безразлично, что творится. И еще потому, что я боюсь, — думаю, они взяли меня на заметку, ведь я пыталась изменить порядок вещей.
— Боишься?! Ты?
Она смотрела на него, покачивая головой.
И вместе со звуком, игравшим престиссимо [16] и падающим на их поющие тела на искрящемся каменном полу, они нашли прозрение душ, сливаясь в общем движении и стараясь подарить друг другу момент для заключительной каденции…
А когда-то…
Прыгун вовремя избавился от тела ребенка, потому что буквально через секунду в дальнем конце переулка появились преследующие его музыканты. Он повернулся и побежал в другую сторону. Но музыканты внезапно перекрыли и этот путь к отступлению.
16
П р е с т и с с и м о — самый быстрый темп.
Тогда он выхватил нож и метнул. Нож отскочил от желтого щита — да Прыгун и знал, что так будет. Он повернулся, осматривая стену за собой. Наверху, футах в пятнадцати, заметил разбитое окно с выступающим наружу подоконником. Подпрыгнул, зацепился рукой за выбоины в стене, оттолкнулся ногами, закинул ступню в ту же выбоину, вытянул вверх свободную руку, схватился за край подоконника и подтянулся.
— У него нет ребенка! — закричал кто-то.
На темно-красных стенах заплясал желтый свет.
Прыгун разрезал руку об осколки стекла, торчащие из рамы. Кровоточащими пальцами вцепился он в гнилое дерево.
— Не дайте ему…
— Остановите его, не то…
— Да подстрелите же кто-нибудь проклятого…
Под ножом холодного звукового луча его ступня лопнула перезрелым плодом. Кости реверберировали [17] , как сдвинутые впритык концами звучащие камертоны. В отчаянном усилии он перевалился через край окна и растянулся на полу заброшенного здания. Голоса снаружи стихли, превратившись в невнятное бормотание.
17
Р е в е р б е р а ц и я — процесс постепенного затухания звука после прекращения действия его источника.
Воздух в доме пропах плесенью. Прыгун пощупал ногу и обнаружил только обрубок. Вот о таком он не подумал… Скрипя широкими зубами, он содрал с себя набедренную повязку, свернул жгутом и перетянул ею ногу, чтобы хоть немного унять кровь. Прыгун, хоть и готов был умереть ради дела, вовсе не торопился сдаваться. Он оттолкнулся от пола, опираясь на руки и одну ногу и держа раненую конечность на отлете, как собака, собравшаяся помочиться. Голова кружилась, кипела, булькала, ныла, сознание то проваливалось в черноту, то прояснялось снова.
Здание это было давным-давно заброшенным складом, и пол во многих местах прогнил. Прыгун был уверен, что музыканты, если полезут сюда за ним всей толпой, провалятся в подвал. Он угрюмо пробирался через комнату к лесенке, ведущей на галерейку, которая шла вокруг всего главного помещения. С этой галерейки попадали когда-то в комнаты второго этажа.
Выходящая в переулок стена взорвалась, посыпался град кирпичей, поднялось облако пыли, через образовавшуюся брешь проник желтый свет, а потом полезли музыканты, подсаживая друг друга.
Прыгун удвоил усилия; цепляясь за шаткие, готовые в любой момент сломаться перила, запрыгал со ступеньки на ступеньку на здоровой ноге. Музыканты оказались в главном помещении в тот момент, когда он перевалился на галерейку.
— Наверху! — раздался крик.
Они кинулись вдогонку. Но пол под ними не выдержал и проломился. Пятеро из двенадцати преследователей с криками провалились через дыру в гнилых досках, и даже их щиты не смогли поглотить силу удара при падении с высоты в тридцать футов на старые ржавые балки, мусор и врытые торчком рельсы. Но семеро уцелели.
Они рассыпались цепью, чтобы распределить свой вес по большей площади, и двинулись к лесенке с разных сторон. Они заметили Прыгуна, который, цепляясь за перила, пытался добраться до какой-нибудь двери, и вскинули ружья.
— Не убивать! Только ранить!
Пропел луч, и Прыгун почувствовал, как ему оторвало три пальца на правой руке. Он запнулся, закачался, пытаясь удержать равновесие на одной ноге, а потом рухнул, проломив перила и гнилой пол внизу, и сломал свою бычью шею на спицах ржавого велосипеда, который валялся в подвале.