Чтение онлайн

От такой картины ледяные мурашки прошли по спине. Естественный инстинкт боязни смерти, заглушенный нервным напряжением, заговорил только сейчас, в спокойной обстановке. Видно, и страх может опаздывать. Это хорошо, что он жжет позднее. Ой, так ли?

Страх… Только сейчас я понял, что в бою не ощущал никакого страха. А что это, хорошо или плохо? Я сравнил себя с ребенком, который не опасался огня, потому что не знал, что огонь жжет и от этого бывает больно.

Человек, впервые бухнувшийся в бассейн, закрывает глаза и ничего не видит, а только ощущает воду. Так и летчик в первом воздушном бою. Он чувствует и схватывает лишь то, с чем непосредственно соприкасается, не проникая вглубь, не охватывая общей картины.

Отдельные мгновения схватки вспыхивали в памяти одно за другим, рождая множество вопросов. Но эти вопросы и отрывочные картины проносились в голове без всякого порядка, вихрем: уж очень все было необычным. Я мог приходить в восторг, изумляться, испытывать жгучую боль и гнев — анализу события не поддавались.

Уже было известно о гибели командира полка майора Николая Георгиевича Глазыкина. Его труп, без единой пулевой царапины, но сильно разбитый тупым ударом, опустился на парашюте рядом с упавшим самолетом. Я вспомнил, как напористый «И-16», сбивший двух японских истребителей, вдруг вспыхнул и летчик, выбросившийся на парашюте, был накрыт во время спуска своим же падающим самолетом…

Привязные ремни…

Я снова с большей силой, острее, глубже переживал отчаянные секунды. Видимо, такое положение в бою, когда летчик короткое время не в состоянии управлять самолетом, может возникнуть и в будущем. Причин много: потеря сознания из-за большой перегрузки, ранение, сплошные облака… Причин много, а исход один — неуправляемый самолет быстро врежется в землю. Как это предотвратить? Мне пришла мысль сделать так, чтобы самолет, переставший чувствовать летчика, сам набирал высоту. Для этого надо его отрегулировать, чтобы он не сваливался на крыло, а сам уходил ввысь.

А лобовая атака! Ее таинственная грозность, посильная якобы лишь выдающимся воздушным бойцам, перестала для меня существовать. Но главное то, что после этого боя я стал не таким, каким был еще сегодня утром. Понюхал пороха в бою, глянул смерти, в глаза. А встреча со смертью, какой бы быстротечной она ни была, опаляет человека. После такого свидания он либо становится крепче, либо сдает, слабеет. Все зависит от того, как он морально подготовлен к такому испытанию.

Над аэродромом опустились сумерки. Разорвались и погасли зеленые ракеты, возвещая конец первого дня нашей боевой жизни.

После разбора первого нашего боевого дня мы пошли на ужин.

Столовая находилась недалеко от стоянки самолетов. Палатка с продовольствием и посудой, две походные кухни и разостланные на земле скатерти — вот и все ее убранство. Усаживаясь на земле, летчики подгибали ноги калачиком. Комарья было так много, что казалось, это гудят вражеские самолеты.

За ужином мы узнали, что в прошедшем бою с японской стороны участвовало 120 истребителей, с нашей — 95. Враг потерял 31 самолет, мы — только 12.

Первый шаг сделан.

Летчики эскадрильи быстро наращивали боевой опыт. Однако во фронтовом небе мы были только что оперившимися птенцами. В своих отрастающих боевых крыльях уже чувствовали упругую силу, но еще далеки были до познания всех тонкостей воздушных схваток.

Враг имел численное преимущество в истребителях и летал большими группами. К тому же все японские летчики прошли школу боев в Китае. Мы же пока могли противопоставить им только неукротимое желание победить и бдительность на земле и в воздухе.

Радио у нас не было. И чтобы противник не застал нас врасплох, мы с рассвета и до темноты почти не вылезали из самолетов. Дежурили. От палящего солнца над кабинами смастерили навесы — подобие зонтов. И сейчас, хотя кругом зной, под полотняной крышей прохладно. Я даже читаю газету.

Ко мне подошел техник Васильев и спросил:

— Нет желания попить холодной водички?

— Откуда она?

— Выкопал погребок. За ночь остыла. И вот уже середина дня, а она ледяная.

С великим наслаждением я напился прохладительного напитка, привезенного за сорок километров с реки Халхин-Гол.

— Хороша водичка, эликсир жизни! Кудесник ты! — с благодарностью сказал я Васильеву.

Вскоре мы поднялись в воздух наперехват вражеских самолетов.

В этом сражении, как и в предыдущих, наш плотный строй сошелся на встречных курсах с таким же плотным строем японских истребителей. Начало битвы напоминало кулачный бой — стенка на стенку. После первой же атаки боевые порядки истребителей рассыпались Гигантский клубок из самолетов, сверкая огнем, забушевал в небе. Потом, словно не выдержав накала, распался и растекся в синеве ручейками.

Мне пришлось преследовать одиночный истребитель. Извиваясь, как вьюн, он ускользал из моего прицела и приближался к государственной границе. Перелетать ее нам не разрешалось. Я торопился с атакой и из-за спешки попал под меткую очередь японца. Это меня разозлило, и я с еще большей решимостью пошел было снова в нападение. И тут, откуда ни возьмись, появился «И-16» под номером «05» и резко помахал крыльями, требуя, чтобы я пристроился к нему. А как же с самураем? Но самолет еще резче качнул крыльями.

Такие сигналы могли подавать только командиры и комиссары эскадрилий и полков. Я пристроился к незнакомцу. Тот сразу же помчался за врагом и открыл по нему огонь. «Не попадешь же, далеко», — мысленно упрекнул я товарища.

Красные и зеленые нити, заструившиеся вокруг противника, заставили его метнуться в сторону. Я за ним, но «И-16» снова резко и коротко махнул крыльями и продолжал полет по прямой.

Не одобряя маневр своего ведущего, я нехотя выполнил его команду. Скорее всего из любопытства, чем подчиняясь: мне, как комиссару, тоже было дано право махать в воздухе крыльями. Верно, у меня не было уверенности, что я, имея это право, поступлю правильно, не выполнив команду этого «И-16».