Сеть для Миродержцев
Шрифт:
Встал старичок, отряхнулся, на зверя смотрит.
Дохлая гадость перед ним.
А я на старичка смотрю. В жизни не видывал, чтоб у человека после встречи со смертушкой скучное лицо было! Вроде каждый день его крокодилицы жрать кидаются… Умылся по новой, пацанов с камнями по плечам хлопнул, тем, что с луками, пальцем погрозил — они на круче чуть меж собой не передрались, задиры!
И на кручу вперегонки с малышами ринулся.
"Вот тут меня по башке садануло, плошка наземь, а брык — и темнота.
Хорошо… даже брюхо урчать перестало.
— Вставай!
О моя родина, моя прекрасная родина! О мои братья-кумбханды с вашими невинными забавами, герои, рожденные от противозаконных браков, дикие, необузданные, приемлющие любую пищу кроме дозволенной, плуты и весельчаки!
— Ну вставай же!
О женщины моего народа! Увижу ли я вас вновь, коротконогие красавицы с большими "раковинами", поющие во хмелю ругательные песни, с глазами, удлиненными пламенно-алым мышьяком, подчеркнутыми сурьмой с горы Трикадуд? Соединюсь ли с вами под звуки труб, литавр и барабанов, под рев ослов, верблюдов и мулов на приятных тропинках при всеобщем обозрении?
— Вставай, скотина!
Доведется ли мне со сверстниками, утвердив свою власть на горных тропах, напасть на зазевавшегося путника, по-разбойничьи ободрать его и избить, превосходя числом? А потом наполнить утробу крепкими напитками из зерен и патоки, заседая краденной у горцев-нищадов бараниной и говядиной с чесноком, луком и клубнями растения гандуша, острыми и вонючими?
…Пинок в ребра живо вернул меня к действительности.
Пинал, разумеется, Яджа-бабун, а стоявший рядом Панчалиец задумчиво обматывал тряпицей разбитый в кровь кулак. Ага, ясно: он меня по маковке трескал, царище! Желал в гневе расколощщматить зеркало, да не Учел крепость кумбхандовой башки!
Осколки смоляного зеркала валялись рядом с моим носом, и в одном из них навечно застыло изображение крокодильего хвоста с торчащей стрелой.
Я, кряхтя, вскочил и изобразил готовность выполнить любой приказ.
— Я тебе другую служанку подарю, — кусая губы бросил Панчалиец. — Я тебе тысячу служанок подарю! Десять тысяч! Только сделай что-нибудь! Ну не воевать же мне с ними?!
— Служанку? — Яджа отрешенно глядел в пространство, не мигая. — Служанку подаришь. Тысячу, Или десять. Теперь коровами не отделаешься..
И обернулся ко мне:
— Беги к ручью, принеси воды. Только одна нога. здесь, другая там! Сперва мне показалось, что я рехнулся. В ослепительно-диких глазищах Яджи-бабуна, взгляда которых хватало, чтобы очарованный юноша вмиг скончался престарелым дедуганом, в них стояли слезы.
Вон одна по щеке ползет, муха слюдяная… Я стремглав выскочил из хижины, подхватил бадейку и со всех ног понесся прочь. Чтоб не видеть.
— Скажете, глупо? Скажете, не бывает? Скажете, не тот Яджа человек, да и не человек вовсе? Правильно скажете: и глупо, и не бывает, и не человек… Сейчас, погодите, я только высморкаюсь — и продолжу.
У ручья хлебало жижицу вепрячье семейство. Клыкастый боров вдумчиво хрюкнул, косясь в мою сторону, и я решил не испытывать судьбу. Ноги сами свернули левее, к речке, затопотали, зашлепали босыми пятками по лесному разнотравью…
Съехав задом по речному косогору, я в туче песка оинулся к воде. Этот приток Ганги всегда славился обилием рыбы, но сейчас жирные пескари интересовали меня в последнюю очередь. Бадейка забулькала, наполняясь, я пнул ногой доставучего рака, он, зар-раза, цапнул меня клешней за икру! — и я помчался обратно.
Яджа-бабун ждать не любит.
Как выяснилось, он и не ждал. Уже вовсю дымилась жаровенка в форме черепахи, уже грибы-духомо-ры и жеванные мной снадобья ждали своего часа, а сам ятудхан был бледен как смерть и стращал Панчалийца глухим бормотанием.
Я плеснул водицы в котелок и подвесил над огнем — закипать.
Заговоры на порчу и сглаз только под кипяточек и творить! Что ж я, дурень безмозглый, чтоб не уразуметь: Яджа озлился всерьез. Последний раз он творил похожий заговор, награждая царя с длиннющим имечком, которое я не запомнил, тягой к людожорству. Царь вник, схарчил всех сыновей мудреца Лучшенького, рыгнул и пошел спать, а дело о порче свалили на другого мудреца, Всеобщего Друга.
Дым стоял коромыслом, к разборке подключились все, включая Миродержцев, а мы с хозяином легли на дно в Нижней Яудхее и наслаждались жизнью.
В смысле, хозяин наслаждался, а я — как обычно.
Тем временем Яджа разошелся не на шутку. Корча жуткие рожи, он приплясывал вокруг жаровенки, сыпал во все стороны пригоршни снадобий, бормотание сменялось гортанными выкриками, и мне все чаще слышалось:
— Грозный! Грозный, сын Шантану-Миротворца! Грозный, регент Хастинапура!
Я понял, что пора.
Улучив момент, я подхватил с огня котелок с кипяточком и кинулся к ятудхану. Он принял котелок из моих рук и дико вперился в пузырящуюся поверхность. Панчалиец с ужасом смотрел, как раскаленный металл бессильно шипит в ладонях ятудхана, и радже было изрядно не по себе.
— Будь проклят! — возгласил Яджа-бабун, трижды плюя в котелок.
Кипящая вода в ответ рванулась ему в лицо.
Вся выплеснулась.
Без остатка.
Как он заорал! Клянусь мошонкой Брахмы, меня аж подбросило! Да что там меня, Панчалиец опомнился и вовсе снаружи… Мы с раджой прижались друг к другу, словно любовники после долгой разлуки, нас колотило мелкой дрожью, а из хижины не доносилось ни звука.
Умер, что ли?!
Что говорите?
Ничего не говорите?
Ну и правильно делаете…
Когда Яджа-бабун показался на пороге, я вскрикнул. От ужаса и изумления. Ошпаренная рожа ятудхана напоминала кровоточащий кусок говядины, кожа полопалась, источая вонючую слизь, но правый глаз он каким-то чудом спас. Зато левый напоминал перепелиное яйцо, которое неведомый шутник криво засунул в глазницу.
Предварительно выдрав по волоску брови и ресницы.
— В-воду! — Язык плохо слушался ятудхана. — В-воду где б-брал, твар-рь?!