Сердитый бригадир
Шрифт:
— Нет.
— А мать?
— Тоже нету.
Курсант дотронулся до плеча шофёра и сказал:
— Останавливайте. Мы приехали…
Миша думал, что они действительно подъехали к училищу, но, когда вылез, увидел, что машина затормозила у моста. Курсант хотел расплатиться, но Миша опередил его.
— Передо мной-то чего щеголять? — спокойно сказал курсант, пряча деньги в карман.
— Никто и не щеголяет, — обиделся Миша.
Они пошли через мост. В сущности, ему не нужно было идти этой дорогой, но, идя рядом с Димой, он словно не расставался ещё с Наташей. Ему хотелось, чтобы Дима заговорил о ней, и хотя, возможно, из этого разговора выяснились бы какие-нибудь болезненные для Миши подробности, всё-таки это было бы яснее и лучше, чем так…
— Дело хозяйское, — примирительно сказал курсант. — Ты в каком институте?
— В педагогическом.
— Это надо нервы иметь, — сказал Дима. — У нас в детдоме была одна учительница, я ей до сих пор пишу… И как только у неё сердца на всех хватало!.. Я так считаю: учитель и врач — это самые человеческие профессии. Я бы им столько платил, чтобы никто столько не получал… Но уж и спрашивал бы с них!.. Если человек по своей совести не подходит для этой профессии, он может много народа покалечить на всю жизнь…
— Дело не только в совести, — сказал Миша. — Дело ещё в способностях, в призвании…
— Как тебе сказать? — остановился Дима. — Тут главную роль играет натура человека. С плохой натурой, будь она трижды способной, а лучше не лезть в доктора или в педагоги. Вообще, я тебе скажу, я по комсомольской работе знаю: разбирают чьё-нибудь дело, а оно не укладывается в протокол. И так сформулируешь и этак, а точнее всего было бы записать: «Дрянной парень. Натура дрянь. Характер паршивый»…
— Это тоже не точно, — сказал Миша. — Нужно знать, какая именно черта характера плохая. Нечестный человек — это одно, плохой товарищ — другое, худо относится к девушкам — третье…
— Ты Наташу давно знаешь? — быстро спросил Дима.
— С седьмого класса.
— А я недавно… У неё дом хороший…
— То есть как дом? — спросил Миша.
— Ну, семья… Я у них люблю бывать… Только вот увольнительную редко дают… Ну, я пришёл. Будь здоров.
Он изо всех сил пожал Мишину руку, улыбнулся и вошёл в здание училища…
По дороге к общежитию Миша Новожилов старался вспоминать о Наташе только плохое. Шагая по вечернему городу, он упрямо вспоминал, не давая себе опомниться, словно заучивал наизусть, всё то, что ему в ней не нравилось. К этому усилию над самим собой он привык уже давно.
«Легкомысленная, легкомысленная»… — настойчиво повторял он про себя, делая большие шаги и не глядя по сторонам, чтобы не отвлекаться. — Учится неважно… Грубая… Петь не умеет, слуха нет. В волейбол плохо играет…»
Стараясь вызвать в себе раздражение против неё, он уже думал всякую чепуху, понимал, что всё это чепуха, но защищался ею как попало. И когда казалось уже, что воздвигнута высокая толстая стена из недостатков Наташи, эта стена стала вдруг прозрачной и уплыла, как театральный занавес, куда-то вверх, а за ними появилась живая, необыкновенно ослепительная Наташа.
И тогда сам Миша представился себе жалким и несчастным. Шли вокруг, навстречу и рядом, прохожие, они были все подряд счастливые, и Нева была счастливая, а он один шёл нелюбимый и заброшенный.
Когда он пришёл домой, в комнате все спали, кроме румына; тот сидел за столом в майке, вокруг него лежали конверты и бумага.
— Пишу невесте, — шёпотом сказал румын. — Про макароны пишу…
Он тихо засмеялся. Миша молча быстро укладывался спать; румын спросил:
— А у тебя невеста есть?
— Есть.
— Скоро женишься?
— Не знаю.
— Как не знаешь? — удивился румын. — Ты любишь, она любит…
— Я люблю, она не любит, — ответил Миша, и ему стало страшно оттого, что он это произнёс.
Румын положил перо на стол, сделал большие глаза, наморщил лоб, как бывало с ним на трудной лекции, и сказал:
— Не понимаю. Объясни, Миша…
— Завтра. Спать хочется, — ответил Миша и накрылся одеялом с головой, чтобы не мешал свет и чтобы можно было думать в одиночестве.
Румын ещё посидел немножко, полистал словарь и написал невесте, что русский язык очень сложный и смысл самых простых фраз иногда ускользает от него, несмотря на то, что каждое слово в отдельности совершенно понятно.
Недели две он не ходил к Наташе и не звонил ей.
Было очень трудно миновать будку телефона-автомата, стоявшую в длинном институтском коридоре. Несколько раз за это время он входил в неё — здесь пронзительно пахло духами: в пединституте училось много девушек, — набирал Наташин номер и, когда она откликалась, зажимал микрофон в кулаке и слушал её голос, раздражённый его молчанием.
К счастью, подоспела в это время горячая пора студенческой практики. Для Миши она была особенно волнующей: его группа проводила практику в той самой школе, которую он три года назад закончил.
В седьмом «Д» классе мгновенно разнёсся слух, что один из уроков по математике будет давать Миша Новожилов, бывший ученик их школы.
Его очередь пришла не сразу. И покуда он вместе со своей группой студентов сидел в классе на задних партах (это называлось «пассивной практикой») и слушал урок, проводимый кем-нибудь из однокурсников, всё казалось ему несложным. Он легко улавливал промахи товарищей и даже порой удивлялся тому, что друзья не могут их избежать. Казалось бы, столько времени было потрачено на составление конспекта урока, подбор примеров и задач, столько раз всё это обсуждалось и согласовывалось с методистом, со школьным учителем, а вот поди ж ты, выходит девушка к преподавательскому столику, раскрывает классный журнал, и лицо её покрывается кирпичными пятнами, глаза становятся паническими и голос неузнаваемым.