Шрифт:
В школе стояла тишина. Уроки начались.
Директор школы работала в своем кабинете, когда раздался стук в дверь.
— Войдите! — не поднимая головы, сказала она. На столе лежало расписание занятий на 1947/48 учебный год. Левой рукой Наталья Захаровна держала перед глазами старомодное пенсне, а правой водила карандашом по расписанию: директор составляла календарный план посещения уроков. Мельком взглянув на вошедшего мужчину, она указала карандашом на стул:
— Садитесь, пожалуйста. Я сейчас...
Опираясь на палку, вошедший опустился на стул, достал из кармана сложенную бумажку, развернул ее и, в ожидании разговора, стал разглядывать висевший на стене портрет Ленина. Он сразу понял, что портрет сделан неопытной, но очень талантливой рукой. Особенно поражали глаза. Была ли то случайная удача, или результат большой работы, но глаза были живые: слегка прищуренные, добрые, с веселым задорным блеском.
— Это произведение Воронина... Когда он учился в седьмом классе, — пояснила директор, кладя на стол карандаш».
— Воронин, Театральный художник! Он учился в вашей школе?
— Да... Итак, я слушаю вас. Вы родитель?
— Нет, я не родитель, Наталья Захаровна! Пришел к вам познакомиться, поговорить... Хотя до войны нам приходилось встречаться.
Директор пристально посмотрела на посетителя. Бледное, сухощавое, с правильными чертами лицо, большой открытый лоб, внимательный взгляд, седина на висках... Действительно, она где-то встречала этого человека. Но где?
— Встречались мы с вами на учительских конференциях, — с улыбкой напомнил он.
Удивительно, как иногда улыбка преображает человека! Словно с лица его сняли маску.
— Позвольте, позвольте!.. Неужели Константин Семенович? — с удивлением спросила она.
— Ну вот и узнали, — сказал он, приподнимаясь и пожимая протянутую руку.
— Узнала, конечно, узнала, хотя вы и порядком изменились!
— Да... немного не повезло. Ранили в последний день войны и долго провалялся в постели... А вы нисколько не изменились. Все такая же молодая...
У Натальи Захаровны совершенно седая голова, но она выглядит значительно моложе своих шестидесяти с лишним лет. С живым, энергичным лицом, тщательно причесанная, в темном платье или костюме, она запоминалась даже на конференциях, где собиралось много педагогов.
— Войну вы провели в Ленинграде? — спросил Константин Семенович.
— Да. Всю войну здесь.
— И занимались?
— А как же иначе! Даже в первый год блокады, в самую страшную зиму мы не прекращали занятий. Большинство детей жили в школе вместе с учителями. Матери на казарменном положении у себя на работе, а дети здесь... Ну, а вы? У вас серьезное ранение?
— Да как вам сказать... Осколок в бедре сидит. Теперь ничего. Вот видите — пришел к вам! — сказал он, протягивая бумажку. — Это из роно.
Наталья Захаровна прочитала записку и откинулась на спинку кресла.
— Так вы к нам совсем... работать?
— Да. Если подойду.
— Отлично! Очень рада! — с довольной улыбкой сказала она. — В старших классах нет преподавателе литературы. Вчера звонили из роно, но меня не было... Это, видимо, относительно вас и звонили. Что ж, берите направление и принимайтесь за дело... А как ваша школа?
— Развалины. Разбирают на кирпичи, — с грустью промолвил учитель.
— Значит, вы к нам... Очень хорошо, очень хорошо... — повторила директор, перекладывая с места на место раскрытый блокнот. Она сделала паузу и вдруг, нацепив быстрым движением на нос пенсне, сказала: — С уходом преподавателя литературы десятый класс остался без воспитателя. Как вы смотрите на то, чтобы заменить его и в этом?
— Я не возражаю.
— Считаю своим долгом предупредить вас — класс маленький, необычно маленький, но трудный. Девицы разболтаны. Бывшая воспитательница вела класс три года, и они к ней очень привязаны. Вас ждет скрытое сопротивление и, может быть, сюрпризы...
Учитель с удивлением взглянул на директора, но промолчал.
— Этим классом мы много занимались, — продолжала Наталья Захаровна. — Вообще-то они способные и не глупые, но взбалмошные и с большим самомнением. Но виновата все-таки Зинаида Дмитриевна. Она их распустила. Излишне много опекала, хвалила, многое спускала. В классе круговая порука... Почти все девочки прожили здесь блокаду... Впрочем, я немного, преувеличиваю. Все это не так страшно!
— Да. И все это — следы войны! — согласился учитель и сейчас же пояснил: — Когда я шел к вам, то видел надпись на стене одного дома: «По этой стороне улицы ходить опасно». Затем я видел дерево. Верхушка у него срезана снарядом. Видел огороженный забором дом, пустой внутри... А стены вашей школы испорчены осколками снарядов... Все это следы войны... В том числе и трудный класс. Что ж!.. Такие раны в один день не залечишь... Когда я могу начать?
— Да хоть сегодня! — сказала Наталья Захаровна, наклоняясь к расписанию. — Вот... после большой перемены у них урок литературы.
— Наталья Захаровна, а вы могли бы дать мне характеристику учениц?
— С удовольствием, но сейчас у меня урок и освобожусь я через полтора часа. Может быть, за это время вы сходите в роно и получите направление, а когда вернетесь, я вас познакомлю с Варварой Тимофеевной — нашим завучем — и с парторгом. Все вместе мы и потолкуем.
— Есть получить направление!
Выйдя на улицу, учитель глубоко вздохнул, оглянулся по сторонам и, никого не видя, засмеялся тихим счастливым смехом.
Кончилась большая перемена. Коридоры опустели. Возле дверей младших классов толпились ученицы. Завидев выходящего из учительской преподавателя, они опрометью бросались в класс:
— Идет! Идет! Тише!
В десятом классе был свободный урок, и девушки занимались своими делами: читали, беседовали, повторяли уроки.
— Девочки! На горизонте появилась Варвара и какой-то дядя с палкой! — предупредила стоявшая у дверей Светлана.
— К нам?