Чтение онлайн

Антон тоже смеется, но смех его неискренен и недобр. Я разглядываю его легкую рубашку из египетского хлопка – то ли в арабском, то ли в индийском стиле:

– Классная рубашечка.

– Спасибо. – Он перестает смеяться. – Очень удобная. Египетский хлопок. Когда холодно – греет. Когда жарко – холодит.

Нам больше не о чем говорить. После минутной паузы Антон хочет что-то сказать, но потом передумывает и только молча улыбается, опять неискренне и недобро.

Вечерняя фотосессия естественным образом перетекла в вечеринку в ночном клубе. Подъехал Виталик. К нам клеились какие-то девчонки. Виталик болтал с ними у барной стойки. Я пил виски, потом упал на пол и увидел пистолет. Лежа на полу, смеялся и делал вид, что танцую брейк. Пистолет лежал под креслом в метре от моей руки. Виталик пытался поднять меня с пола и жаловался на жизнь.

– Блин, мне же завтра в восемь утра за Айседорой…

– Это твоя… м-м-м… девушка? – Ревниво спрашивала клеившаяся к нему брюнетка.

– …Чтобы успела проссаться и просраться, – не слыша ее, продолжал Виталик.

– М-м-м… М-м-м… Странная девушка, – закатывала глаза брюнетка.

– Дай руку, придурок, – держа меня за ногу, требовал мой друг.

Я продолжал смеяться и смотреть на пистолет.

Я вытаскиваю из-под кресла пистолет и начинаю палить в воздух, в стороны. Все падают на пол, и теперь мне совсем не одиноко лежать на холодных плитах. Я продолжаю стрелять. В дыму ко мне бегут охранники, согнувшись и прикрываясь руками. Потом я подношу пистолет к виску…

Конечно представилась такая картина – пронеслась перед глазами, как видеоклип. Потом еще раз, и еще (я тем временем все продолжал смеяться). Но ничего подобного не произошло. Я просто подполз к креслу, достал пистолет и прочитал на дуле «Pietro Beretta Gardone». Красиво звучит. Я воспринял это, как знак. Поднялся с пола, сунул пистолет сзади за пояс джинс и пошел к выходу из ночного клуба. На улице внимательно огляделся по сторонам – где ты, агент-сыщик? Я теперь вооружен, и со мной шутки плохи. Но, как назло, ни одного подозрительного лица вокруг – ни на тротуаре, ни в припаркованных рядом машинах. Я сел в такси и поехал домой. Зазвонил мобильный телефон. Увидев на экране «Виталик», я сначала не хотел принимать звонок, но потом все-таки нажал на зеленую кнопочку.

– Алло. Ты где? В сортире рыгаешь, что ли? – Его голос еле пробивался из гула тяжелых электронных ритмов.

– Я домой еду.

– Как «домой»? Зачем? А я?

– Извини. Мне нужно было уехать.

– Как это? Зачем? А че нам с девчонками делать?

– Не знаю… Езжай с Мариной к себе домой.

– Мне же завтра в восемь утра за Айседорой… И там мама.

– Ну тогда не езжай… Короче, решай сам.

– Вот ты, блин…

Я погладил приятный на ощупь металл «Beretta» и ничего не сказал. Виталик положил трубку. Следующим утром он не заехал за Айседорой и потерял работу.

Вернувшись домой, я бросил пистолет на пол и, не раздеваясь, повалился на кровать. Глаза слипались, но заснуть я, как обычно, не мог. Через некоторое время поднялся с кровати и направился в ванную комнату. Набрав полную ванну, бросил в нее стакан морской соли, разделся и погрузился в горячую воду. Закрыл глаза и скоро заснул.

Я потерял работу через день. Утренний звонок от Алекса, моего агента:

– Привет. Будет в обед минутка? Заедешь в агентство?

– Что-то случилось?

– Пару вопросов обсудить нужно. Не по телефону. Буду ждать в час.

Моему агенту лет пятьдесят. Я отнюдь не гомофоб, но стареющие геи вызывают у меня определенную долю отвращения. Алекс весь какой-то цветастый и рыхлый, словно сваленные после праздника в кучу новогодние украшения. При этом он неплохой человек – наверное, гораздо лучше, чем можно было ожидать от кого-либо другого на его месте. Он умеет быть отзывчивым и великодушным.

В час пятнадцать я в кабинете у Алекса. Он опять кажется мне цветастым, хотя сегодня на нем черный сюртук, фиолетовая рубашка и бордовый галстук.

– Ты опоздал на двадцать минут! – Он встретил меня колючим взглядом. Раньше я не замечал за ним таких требований к пунктуальности.

– Извини. Пробки, – пожал плечами я.

Он кивнул головой на стул перед его письменным столом:

– Ты сам исчерпал свое время. Мне через пять минут уходить.

Я еще не успел сесть на стул, как Алекс придвинул ко мне документы:

– «Вирисчензе» отказываются от сотрудничества с тобой. Подпиши там, где галочка. «Проктер энд Гэмбл» тоже не утвердили твою кандидатуру. Че ты фигней страдаешь? Ты же не двадцатилетняя звезда, которая может себе такое позволить, и которой это еще на руку будет…

– Звезда… Если их интересует моя частная жизнь, – усмехнулся я.

Алекс молча посмотрел на меня испепеляющим взглядом:

– «Частная жизнь»… Кому на хер ты нужен?! – Вдруг вспылил он. – Кем вы все себя мните?! Достали… Все, с тобой я больше не работаю. Вторую бумагу подписывай, – он ткнул пальцем куда-то в документы.

Я покрылся испариной. Увидел в окне расплывчатые силуэты рабочих, ремонтировавших крышу на соседнем здании. Они неторопливо ходили с места на место, о чем-то переговаривались. Их фигуры все больше расплывались и словно таяли в воздухе. «Как им легко… Ангелы в касках и спецовках», – мелькнуло у меня в голове. Мне не хотелось ничего отвечать Алексу. Не видя, что и где я подписываю, слегка подрагивающими пальцами вывел свою фамилию. Потом поднялся со стула и направился к выходу.

– Будь здоров, – буркнул вслед Алекс, – удачи тебе.

Выйдя из здания агентства, я бесцельно пошел по тротуару. Пройдя метров двести, оказался около кофейни. Увидел в окне свободные столики. Выбрал, наверное, самый некотирующийся из них – у стены в глубине, рядом со входом в подсобные помещения, куда то и дело ныряли официанты с грязной посудой.

Испарина исчезла, кровь отлила от лица. Я бездумно смотрел в стену и – неожиданно для самого себя – почувствовал облегчение от того, что у меня больше нет контракта, нет работы. «Мне легко… Легко пить этот каппучино… Легко смотреть в стену и никого не замечать… Легко существовать в этом городе среди суетливого движения незнакомых людей… Легко существовать незаметным, просто существовать…»

Потом я гулял по городу. Прошел километров пять по бульварам и улицам. Устал и поехал домой. Вернувшись в свою квартиру, выпил чаю и лег на кровать. Лежал и ни о чем не думал. Через час позвонил Соне.

Отпусти ей грехи… Она сказала, что грешна, и что это ее беспокоит. Она сказала это тогда, когда мы вышли из метро, и я проводил ее домой. Вначале подумал, что она просто наслушалась Моцартовой сентиментальщины в 23-ей сонате, которая и вызвала душевные переживания, но потом понял: нет, она хотела это сказать, и сказала. Ей двадцать два года. Холодный ветер в распущенных волосах следует за ней постоянно. Конечно, она не могла быть той девушкой из поезда моего детства; для этого должна была быть старше лет на десять. Только образ… Возможно, иллюзорный… Мы договорились встретиться вечером.