Сегодня и вчера. Книга стихов, Слуцкий Борис Абрамович

Сегодня и вчера. Книга стихов

1963 г.

5.00 + -

рейтинг книги

Шрифт:

Человек

То не станция Бологое — Полпути от Москвы к Ленинграду, — У людей положенье другое — Полпути от пустыни к саду. Полдороги от тесного мира, Что зовется атом и клетка, До бескрайного мира, где сиро, Безвоздушно, мглисто и редко. Человек — такой перекресток, То простое и непростое, Где пароль, рожденный на звездах, Отзовется немедля в протоне. Очень слабый. Сильнее сильных. Очень малый. Очень великий. Нет, недаром в глазах его синих Отразились звездные лики.

Пшеница сушится на шоссе

Пшеница сушится на шоссе! Она пришла как большая вода. Она как большая война наступила. Она как большая орда обступила, Обстала деревни и города. Счастье неотложное, как беда. Пшеница сушится на шоссе! Ее для амбаров слишком много. Для зерносушилок слишком много. Так сыпь ее, вали на дорогу, На прокаленную солнцем дорогу. Она нужна для всеобщей сытости И не должна погибать от сырости. И вот через шоссе Симферопольское Нету ни проезда, ни пропуска Ни для начальства, Ни для посольства, Ни для обычных такси. Покуда не высохнет пшеница под солнцем, Не пустят — хоть не проси! Пшеница сушится на шоссе! Двадцать километров зерном завалены. За поворотом река зерна. А на повороте от солнца разваренный Генерал. Чтоб не видели, как сохнет она. Крут и прям генеральский норов — Все машины шлет в объезд. Без объяснений, без разговоров — Подальше от крытых пшеницею мест. Я зерна на шоссе не видал. Мне рассказали другие поэты: Мол, вот пшеница, вот генерал. Да вот неудобно писать про это. Мне удобно про это писать, Потому что пшеницу нужно спасать. Когда привалит в грядущем году Счастье, которое я жду, — Пшеница, похожая на вторжение, Похожее на половодье зерно, — Оно должно быть помещено. Стройте заранее помещения!

Слава

Газета пришла — про соседа: Портрет и просторный «подвал». Недаром он думал про это, Надежды нам всем подавал. И вот в непросторном подвале, В котором прописан сосед, Где только сейчас пировали, Сереет холодный рассвет. На чайном пластмассовом блюдце Плашмя прилегла колбаса. За окнами льются и льются Невидимые небеса. Мы снова газету читаем, В глаза мы друг другу глядим, И пользу народа считаем, И льгот для себя не хотим. Недаром на солнце он высох, Сосед мой. Недаром старел. Он искру горячую высек, Людей осветил, обогрел. А слава — совсем не заплата На рубище ветхом глупца И даже не наша зарплата, Заплаченная до конца. А слава совсем не спесива. Она не горда, а добра, Как это людское спасибо, Гремевшее здесь до утра.

Кадры — есть!

Кадры — есть! Есть, говорю, кадры. Люди толпами ходят. Надо выдумать страшную кару Для тех, кто их не находит. Люди — ракету изобрели. Человечество — до Луны достало. Не может быть, чтоб для Земли Людей не хватало. Как ни плотна пелена огня, Какая ни канонада, Встает человек: «Пошлите меня!» Надо — значит надо! Люди, как звезды, восходят затемно И озаряют любую тьму. Надо их уважать обязательно И не давать обижать никому.

В сорок лет

Ночной снегопад еще не примят Утренней тропкой — до электрички. Сотрясая мост через речку, Редкие поезда гремят. Белым-бело не от солнца — от снега. Светло не от утра — светло от луны. И жизнь предо мной — раскрытая книга В читальном зале земной тишины. И сорок лет, те, что прошли, И те года, что еще придут, Летят поземкой вдоль земли, Покуда бредешь, ветерком продут. Не хочешь отдыха и ночлега, А только — шагать вдоль тишины, Покуда бело не от солнца — от снега, Светло не от утра — светло от луны.

«Черноватых или белобрысых…»

Черноватых или белобрысых, Далее рыжих, далее лысых, Все равно — люблю людей. Ни музеи, ни пейзажи, Ни библиотеки даже Не сменяю на людей. Лучше всех растений и животных, Лучше всех идей бесплотных, Глубже шахт, быстрей, чем реки, Люди, человеки. Каждая толпа — толпа чудес, Молодых, очкастых, языкатых. Каждый, кто туда ни влез, Чувствует себя, как в книге сказок.

Человек с книгой

Человек с книгой. Вообще человек С любою книгой, в любом трамвае, В душных залах библиотек И, даже пальцем листы разрывая, Это почти всегда к добру: Плохие книги встречаются редко. Словно проба идет к серебру, Идет к человеку книгой метка. Моя надежда — читатели книг, Хочется высказаться о них. Они меня больше радуют, Чем, например, вниматели радио. Книгу почти всегда дочитают, Даже библиотечную, не только свою. Книгу берегут и переплетают, Передают из семьи в семью. Радио — на миг. Газета — на день. Книга — на всю жизнь. Книга — ключ. Он открыт и найден. Крепче держись! С детства помню роман О рабочем, читавшем Ленина. Всего подряд — по томам Собрание сочинений. Этот чудак не так уж прост. Этот простак не так уж глуп — К Ленину подравнивавшийся в рост, Ходивший в книги его, как в клуб. Душа болит, когда книги жгут Ради политики или барыша. Зато когда их берегут — Радуется душа.

Преимущества старости

Двадцатилетним можно говорить: «Зайдите через год!» Сорокалетним Простительно поверить сплетням И кашу без причины заварить. А старики не могут ошибаться И ждать или блуждать. Они не могут молча наблюдать И падать или ушибаться. Нет, слишком кость ломка у старика, Чтоб ушибаться. Слишком мало Осталось дней, И чересчур близка Черта, Которую не переходят. Поэтому так часто к ним приходит И высота и светлота.

Предупреждение

Знаете, что делали в Афинах С теми, кто в часы гражданских свар Прятался в амбарах и овинах, Не голосовал, не воевал? Высылали этих воздержавшихся, За сердца болезненно державшихся, Говоривших: «мы больны», Тотчас высылали из страны. И в двадцатом веке обывателю Отойти в сторонку не дают. Атомов мельчайших разбиватели Мелкоту людскую разобьют. Как бы ни хватались вы за сердце, Как ни отводили бы глаза, По домам не выйдет отсидеться, Воздержаться будет вам нельзя.

«Надо думать, а не улыбаться…»

Надо думать, а не улыбаться, Надо книжки трудные читать, Надо проверять — и ушибаться. Мнения не слишком почитать. Мелкие пожизненные хлопоты По добыче славы и деньжат К жизненному опыту Не принадлежат.

Московские негры

Негр проходит по центру Москвы. Все ему улыбаются. Все говорят: «Я да Вы», В общем что полагается. Можно к нему подойти и похлопать По плечу тяжелому, словно рояль, И негр, чернолицый, словно копоть, Белозубый, словно январь, Улыбнется и скажет вам: «Товарищ». Или: «Здравствуйте», или: «Спасибо». И сразу видно, что кашу сваришь С негром. Все выходит красиво. Кроме того, у нас на окраине Живут и наши московские негры. Они черны, не как крышки рояльные, Они черны, как рудные недра. Это студентки или студенты, Аспиранты и аспирантши, Как мы, обуты, как мы, одеты, Как мы, встают с утра пораньше. Утром поднимешься в семь часов. Зарядка кричит на сто голосов. В каждом окне спортсмены упорные. Везде — белые, в одном — черные. Это негр и его жена. Он лиловый, она шоколадная. Все удивляются, как сложена, Какая крепкая, какая ладная. Становится хорошо на сердце, Делается веселей и милей От нашего с неграми добрососедства В доме, во дворе и на всей земле.

1 2 3 4 5 6 7-11