Самозванец
Шрифт:
Неволин перешел на ту сторону и, проходя мимо него, небрежно бросил:
— Это дача графа Вельского?
— Так точно.
— Петра Васильевича?
— Так точно.
— Не живут?
— Никак нет-с, живут-с, — отвечал дворник. — Только граф более все по делам в Петербурге, а их сиятельство графиня ведут жизнь уединенную.
Федору Осиповичу показалось, что в нотах даже грубого голоса дворника он уловил сочувствие и сожаление к сиятельной затворнице.
«Тюрьма!» — пронеслось в его голове.
И странно, на этом последнем выводе он остановился с большим внутренним удовлетворением.
Так скверно устроен человек, что, страдая сам, он находит себе утешение в страданиях ближнего.
Стало уже совершенно смеркаться, когда Неволин уехал с Каменного острова.
XIX
СВИДАНИЕ
Ежедневно стал совершать свои мучительные прогулки на Каменный остров Федор Осипович Неволин.
Какая-то непреодолимая сила тянула его туда. Им руководило, кроме того, предчувствие, что случай поможет ему увидеть графиню Надежду Корнильевну Вельскую. Это предчувствие не обмануло его.
На пятый или на шестой день своего странствования около дачи Вельского он, как раз в то время, когда проходил мимо ворот, столкнулся лицом к лицу с выбежавшей из ворот девушкой, на голове которой был накинут шелковый платок.
Он сразу узнал Наташу, горничную Надежды Корнильевны, на имя которой он писал из-за границы несколько писем, не получив на них ни строчки ответа.
— Наташа! — окликнул он девушку, бросившуюся было от него в сторону.
Та остановилась в недоумении, но вглядевшись в Неволина, только ахнула.
— Федор Осипович, вы ли это?
— Я, или не узнала?
— Да и как узнать-то, похудели вы очень, побледнели, больны верно?
— Нет, ничего, здоров.
— Какое ничего, вот теперь в вас вглядываюсь… Краше в гроб кладут.
— Что делать… Ты куда?
Девушка смутилась.
— Да так, пробежаться вздумалось… Ее сиятельство отпустили.
— Мне бы с тобой поговорить надо… — через силу, сунув в руку Наташи первую попавшуюся в кармане кредитку, сказал Неволин.
— За что жалуете… Я и так всегда готова… — сконфузилась молодая девушка, но бумажку сунула в карман.
Наташа была скорее подругой, нежели горничной Надежды Корнильевны. Крестьянка села Отрадного, первая ученица тамошней сельской школы, она по выходе Алфимовой из института была взята в Москву и определена в услужение барышне, а затем с нею же переехала в Петербург.
Не рассталась с ней Надежда Корнильевна и сделавшись графиней.
Обе столицы быстро оказали свое действие на молоденькую деревенскую девушку, она приобрела тот внешний лоск и даже интеллигентность, которые отличают тип столичных горничных, прозванных некоторыми остряками «театральными».
— Да ты, может, куда спешишь? — спросил Федор Осипович.
— Нет, барин, ничего, не к спеху, подождет, не впервой и понапрасну дожидаться… — лукаво усмехнулась она.
— Куда же нам пойти?.. — после некоторой паузы начал он.
— Да пожалуйте к нам в сад, в беседку.
— Неудобно.
— Чего неудобно… В доме ни души… Графиня у себя в будуаре читает. Графа дома нет-с, пожалуй, не ранее, как под утро явится… Барышня Ольга Ивановна тоже в городе… Дом-то почитай, как мертвый.
— Что так?
Наташа только рукой махнула.
— Эх, и среди золота не сладко живется, Федор Осипович!
Сердце Неволина похолодело от этих слов.
Он встал, вышел с Наташей во двор жилища графини, прошел в сад и вскоре очутился в закрытой беседке-павильоне.
Беседка выглядела положительно бомбоньерочкой.
С полом, обитым мягким ковром, с легкою гнутою мебелью и круглым столом, вся убранная цветами, она была положительно самым подходящим уголком для влюбленных.
«Гнездышко!..» — снова было мелькнуло в голове Неволина, но только что сказанная Наташей фраза успокоила вспыхнувшее было в нем ревнивое чувство.
«Тюрьма!..» — с каким-то радостным озлоблением подумал он.
— Вот что, Наташа… — начал он дрожащим голосом… — У меня до тебя будет просьба.
— Что прикажете?
— Устрой, чтобы я мог увидеться с Надеждой Корнильевной.
— Да разве вы приехать к нам не можете?
Неволин объяснил ей, что видел графа Петра Васильевича и что он с ним встретился так холодно, что о визите в его дом не может быть и речи, а про жену свою сказал, что она никого не принимает.
— Это правильно… Ее сиятельство совсем затворилась… Точно в келье… На будущей неделе Корнилий Потапович праздник у себя на даче устраивает, так и на него она, как граф ее ни уговаривал, ехать не хочет… Не знаю, на чем и порешат.
— Так видишь ли… А видеть мне ее хоть один раз, быть может, последний раз, а нужно.
— Понимаю, батюшка барин, понимаю, любовь-то не железо, не ржавеет, да и графинюшка моя, узнав, что вы вернулись, как обрадуется!
— Да разве она не знает?
— Ничегошеньки им об этом не говорили… Кабы знали они, и я бы знала… — с некоторой гордостью сказала Наташа. — Да и не скажут. Не любит вас молодой граф-то, просто ненавидит, можно сказать, да и натравливает его на вас тут другой, черномазый.
— Кто такой?
— Граф Стоцкий.
— А, видел, знаю… Но что же я ему сделал?
— Уж этого доложить доподлинно не могу, а только раз слышала я ненароком разговор их о том, что графиня-то по-прежнему вас любит, а потому с ним, то есть с графом Петром Васильевичем, так холодна.
— А холодна разве?
— Как чужие… На последях тут несколько понежней стали… Да и то не так, как муж с женой.
Как ни отрадно было слышать это Федору Осиповичу, но он почувствовал какую-то брезгливость узнавать от прислуги семейные тайны любимой им женщины и перебил молодую девушку.