Сама по себе
Шрифт:
— Послушайте, — сказала она. — Мне надо идти. Подождите меня… или нет, не надо.
Подобрав полы своего длинного платья, она пустилась по Бродвею за ним вдогонку. Из всех театров валом валили зрители, и проспект был запружен народом. Она надеялась заметить цилиндр Джорджа, но теперь вокруг было много цилиндров. На бегу она отчаянно озиралась, заглядывала в чужие лица. Ей крикнули вслед что-то оскорбительное, и она содрогнулась, вновь почувствовав свою незащищенность. На перекрестке она со страхом посмотрела вперед: весь следующий квартал кишел людьми. Но Джордж, наверное, покинул Бродвей, и она метнулась налево, по полутемной Сорок восьмой улице. И тут она увидела его — он шагал быстро, как человек, который хочет что-то забыть, — и нагнала на Шестой авеню.
— Джордж! — окликнула она.
Он обернулся; его лицо было жестким и несчастным.
— Я не хотела идти на этот фильм, Джордж, я хотела, чтобы ты попросил меня не ходить. Почему ты меня не попросил?
— Мне было все равно, пойдете вы или нет.
— Что ты говоришь! — вскричала она. — Значит, тебе на меня наплевать?
— Хотите, я поймаю вам такси?
— Нет, я хочу быть с тобой.
— Я иду спать.
— Тогда я тебя провожу. Что стряслось, Джордж? В чем я виновата?
Они пересекли Шестую авеню, и улица стала темнее.
— Что случилось, Джордж? Пожалуйста, скажи. Если я сделала что-то не то у твоей матери, почему ты меня не остановил?
Он вдруг оборвал шаг.
— Вы были нашей гостьей, — сказал он.
— Что я сделала?
— Нет смысла это обсуждать, — он махнул проезжающему такси: — Совершенно очевидно, что мы смотрим на вещи по-разному. Я собирался написать вам завтра, но если уж вы меня спросили, можно покончить с этим и сегодня. — Но почему, Джордж? — взмолилась она. — Что я такого сделала?
— Вы приложили все усилия к тому, чтобы самым нелепым образом обидеть пожилую женщину, которая отнеслась к вам со всем возможным тактом и любезностью.
— Ах, Джордж, я этого не делала! Я пойду к ней и извинюсь. Сегодня же пойду.
— Она не поймет. Просто мы по-другому смотрим на вещи.
— О-о… — она замерла, пораженная.
Он хотел было сказать что-то еще, но, глянув на нее, открыл дверцу такси:
— Здесь всего два квартала. Простите, что не еду с вами.
Она отвернулась и прислонилась к железным перилам какой-то лестницы.
— Сейчас, — сказала она. — Не ждите.
Она не играла. Ей и впрямь хотелось умереть. «Это слезы по отцу, — сказала она себе, — не по нему, а по отцу».
Ей было слышно, как он зашагал прочь, остановился, помешкал… вернулся.
— Эвелина.
Его голос прозвучал сзади, совсем рядом.
— Ах ты, бедная девочка, — промолвил он. Затем ласково развернул ее за плечи, и она приникла к нему. — Да, да, — воскликнула она с гигантским облегчением. — Бедная девочка… Твоя бедная девочка.
Она не знала, любовь это или нет, но всем своим сердцем и душой чувствовала одно: что больше всего на свете ей хочется спрятаться у него в кармане и вечно сидеть там в покое и безопасности.