Саксонский сад
Шрифт:
– А можно ее повести на веревочке? – спросил у сурового стража ошеломленный Владек, впервые за все время позабыв о цвете своих перчаток.
– Можно, можно.
Получив разрешение, белобрысый наш спутник произвел несколько манипуляций над своим пиджаком, и через минуту красотка Биби, фыркая и упираясь, следовала за нами на короткой веревочке. Да и пора было, так как публика уже начинала на нас оглядываться.
– Вода… вода!.. Течет… течет!.. – радостно завопил Франек, увидев проливающий слезы фонтан.
– Франек, веди же себя прилично! – опять увещевает его сестра. – Это фонтан, правда, пан Болеслав? Ах, какой красивый!
Я молчу, размышляя, однако, не о фонтане, а о двадцатилетнем Владеке, который стоит в своем бархатном картузе, широко разинув рот. Между тем публика снова глазеет на нас, панна Зофья снова краснеет, я сам чувствую себя несколько смущенным. К счастью, Биби, пользуясь тем, что обидчик ее погрузился в созерцание, вырывается у него из рук.
– Держи ее, Владек! – кричит мама.
– Лови, Владек! Лови! – вторит ей панна Зофья.
Начинается погоня, во время которой Биби, выскочив из-под ног пробегавшего ребенка, попадает на шлейф дамы, зацепляется веревкой за саблю военного и, наконец, когда какой-то старик ударяет ее палкой, поджимает хвост и покоряется судьбе. Я замечаю, что гуляющая публика всерьез заинтересована случаем с Биби, накидкой панны Зофьи и картузом пана Владислава, – все это вместе взятое отнюдь не придает мне бодрости.
– Мама, пойдем дальше! – просит стройная Зося.
– Идем, – отвечает мама, – только не по середине. Здесь гуляют одни франтихи, и я сгорю со стыда, если на нас и дальше будут этак смотреть.
Мы сворачиваем в аллею направо и находим свободную скамью. Возле тира какая-то девочка катает обруч, другая прыгает через скакалку, третья подбрасывает огромный мяч, а несколько мальчиков бегают взапуски и кричат.
Один из них, в матросском костюмчике, подходит к нам и, поклонившись, спрашивает:
– Скажите, пожалуйста, который час?
– Три четверти третьего.
– Ах, какой вежливый мальчик! – шепчет мама.
Матросик замечает Франека; с минуту они смотрят друг другу в глаза и, наконец, варшавянин, вторично поклонившись маме, говорит:
– Вы не позволите, пани, вашему сыну поиграть с нами?
– Охотно! Охотно! Иди, Франек, поиграй с этими милыми мальчиками, – отвечает мама. – Ах, какие чудесные дети у вас в Варшаве!
В мгновение ока оторопевшего Франека окружает кучка детей, и начинается допрос:
– Мальчик, ты играть умеешь?
– Во что ты умеешь играть?
– Да это какой-то слюнтяй…
– А ты откуда приехал?
– Мы с мамой, и с Зосей, и с Владеком из… мы… из К…
– Ну, давайте играть в генерала, – предлагает матросик. – Вы будете солдатами, я генералом, а новичок конем.
– Хорошо!.. Хорошо!.. Ура!..
Через минуту маленький Франек, подстегиваемый кнутом, мчался во весь опор по аллее, закусив зубами веревку. Генералы и солдаты то и дело сменялись, но приезжий из К. неизменно оставался конем и скакал до тех пор, пока от усталости и ударов хлыста не упал наземь, плача навзрыд. Товарищи его рассыпались во все стороны, как воробьи.
– Ах, что за негодники эти варшавские дети! Ах, сорванцы! – кричала перепуганная мама, стряхивая с Франека пыль, вытирая его и успокаивая.
Но вот наступил конец и этой неприятности, и мы двинулись поперек главной аллеи к молочной.
– Господи Иисусе! Что за шлейфы у этих дам! А какая тут пыль! Просто невозможно дышать… Словно тут прогнали стадо овец, – жаловалась мама.
– Пан Болеслав, – спрашивает прелестная Зося. – А для чего эти бочки?
– Для поливки улиц.
– Ах, верно! Оттого тут в аллеях такая грязь! Пыль и грязь… Вот так сад! Да у нас и на выгоне лучше.
– А где тут сажают овощи? – прерывает мама.
– Тут не сажают овощей, – отвечаю я.
– Не сажают? А фруктовые деревья есть?
– Фруктовых деревьев тоже нет.
– Нет? Так для чего же вам этот сад?
– Это, собственно говоря… для свежего воздуха.
– Хорош свежий воздух! Нечего сказать!.. Вы тут все перемрете от такого свежего воздуха. Ах, какая вонь! Отчего это?
– О, это ничего, не обращайте внимания, пани! Мы идем сейчас по аллее, примыкающей к Крулевской улице, ну, а там немножко пахнет от водостоков.
– Ага! О-о-о!
Но вот и молочная. Мои спутники внимательно смотрят на наслаждающихся молочными продуктами варшавян. Я зову официантку.
– Чего изволите?
– Крынку простокваши и ситного хлеба, – отвечает мама.
Официантка таращит глаза.
– Мама, не стоит, – шепчет Зося, – что-то неприятно выглядит эта простокваша. У нас и прислуга не стала бы есть такую.
– Фью! – свистит Владек. – Разве это простокваша? Это сыворотка. У нас в К. простоквашу можно ножом резать.
Поняв, в чем дело, официантка исчезает.
(Я замечаю, что первоначальное восхищение Саксонским садом убавилось у почтенной мамы процентов на тридцать.)
– Пан Болеслав, – обращается она ко мне, – а детская площадка далеко отсюда? Пойдемте к этим бедняжкам…
Возле Желязной Брамы мы вторично пересекаем главную аллею и выходим к площадке, сплошь усеянной живыми человеческими телами. Дети и няньки их, сбившись, как сельди в бочке, сидят тут, лежат, спят, плачут, шьют, разговаривают – словом, делают, что кому взбредет в голову.