Чтение онлайн

Во время пути передового бурлака звали «шишка». Он получал указания от лоцмана («дяди», или «букатника». – А. К.) и задавал темп всей артели. На картине И. Е. Репина «Бурлаки на Волге» впереди идет «шишка», которого знаменитый художник написал с натуры – с попа-расстриги Канина.

Орудием труда бурлаков служила лямка, сшитая из кожи или парусины, шириной около четырех вершков (18 см). Концы лямки соединялись кольцом, от которого тянулась тонкая веревка – «тонёк» – длиной три аршина (2 м 13 см). На тоньке находилась «чебурка» – деревянный шарик с грецкий орех. «Тонёк» с помощью «чебурки» захлестывался петлей вокруг бечевы, тянувшейся к судну. Это позволяло проверить тягу бурлака: если он добросовестно тянул, шарик не отцеплялся от бечевы. Если бурлак только делал вид, что тянул, «чебурка» спадала с бечевы и выдавала лентяя.

В пути бурлаки спали мало, часа по четыре. На рассвете хозяин будил их молитвой: «Господи Иисусе, сыне Божий, помилуй нас». Проснувшись, бурлаки должны ответить: «Аминь». Но так как уставшие рабочие продолжали спать, хозяин произносил другую «молитву»: изощренно и смачно матерился.

Прибрежная полоса земли шириной десять саженей (21 м 30 см), по которой шли бурлаки, называлась бечевником или сакмой. Бечевник был государственной землей, которая не подлежала приватизации. Государство занималось улучшением бечевника, но тем не менее он изобиловал камнями, болотистыми местами. Иногда бурлакам приходилось карабкаться с бечевой на крутой песчаный обрыв, который осыпался и хоронил под собой бурлаков.

Временами обрыв был настолько крут, что бурлаки, не в силах взобраться, шли под крутояром по воде. Тогда они привязывали кисеты с табаком к шее и шли по дну реки. На глубоких местах бурлаки кричали лоцману на судне: «Под табак!» Если взглянуть с обрыва вниз, открывался вид на несколько десятков голов, движущихся над водой. Так возникла поговорка: «Дело – табак».

При найме бурлаки договаривались о питании – от хозяина или артельное. Тяжелая физическая работа требовала обильной пищи. По подсчетам видного историка и экономиста академика С. Г. Струмилина (1877–1974), в месячный рацион бурлака входили: 48 кг хлеба, 8 кг мяса, 8 кг рыбы, 100 куриных яиц, 4 литра молока, крупа, овощи. Но иногда довольствовались лишь тюрей – окрошкой из хлеба, лука, постного масла и воды. На берегах реки Шексны на каждой пятой версте (верста равна 1,06 км) в харчевне можно было пообедать и выпить спиртного.

Бурлаки обедают

Когда ветер дул со стороны кормы судна, бурлаки развертывали паруса и отдыхали на палубе. А. П. Субботин в книге «Волга и волгари» написал: «Так, например, на нашей памяти у бурлаков и судовых рабочих были в обычае героические игры, неупотребительные в петербургских и губернских салонах. Их не найдешь также в сборниках общественных и семейных игр. Вот, например, одна из таких игр: дует попутный ветер, работа бурлаков и судорабочих становится излишней. Им можно отдохнуть, и вот для развлечения они берут бочонок, ставят его на палубе и подпирают для устойчивости поленьями. Один из играющих ложится на этот бочонок, крепко обхватывает его руками и произносит следующее простое воззвание, несколько грубая форма которого заслуживает снисхождения: “А ну, ребята, подходи по очереди, дуй меня в рыло, кто сшибет, тот с меня берет копейку, а не сшибет – с того копейка”. После этих слов начинается азартная игра: подходит бурлак и, так как каждая копейка ему дается с трудом, бьет со всего размаха, “на совесть”, по скуле лежащего на бочонке, который для большей упругости щеки несколько ее надувает. В одном случае, который мы знаем, он был сшиблен одиннадцать раз, но в результате остался в выигрыше 18 копеек. Спрашивается, сколько раз его ударили?»

Согласно договору, перед путиной бурлаки обязывались защищать хозяйское имущество от разбойников. Но между бурлаками и хозяевами всегда было взаимное недовольство. И если на судно нападали разбойники, артель, несмотря на договор, не только оставалась безучастной к хозяйскому добру, но и могла перейти на сторону бандитов.

Нападения проходили чаще всего в районе Жигулей. Ночью раздавался разбойничий крик: «Сарынь, на кичку!» («сарынь» – народ, «кичка» – нос судна). Бурлаки послушно ложились лицами вниз. А хозяин выносил дань.

После этого разбойники спрашивали, нет ли у бурлаков обиды на хозяина. Если бурлаки жаловались, то хозяина раздевали и пороли на палубе горящими вениками. Предположительно, именно отсюда произошло название гор – Жигули.

Если провинности были большие, вступал в силу закон волжских разбойников: бурлаков – на волю, хозяина – на дно.

Зимой бурлаков – ту их часть, что не имела жилищ, – называли зимогорами. На юге таких людей прозвали «раклами». Зимогоры – потому что зимой им было горе. Впервые слово «зимогоры» записал в своем дневнике в 1857 году драматург Александр Николаевич Островский. Но есть и другая версия происхождения слова: зимогоры – это те, кто зимой собирались «на горке». Горкой в Рыбинске называли небольшой рынок.

Грамотных среди бурлаков почти не было. Они сами говорили про себя: «Таких не бывает, потому что грамотный всегда найдет работу получше бурлацкой лямки». Впрочем…

В 1898 году рыбинский священник Иоанн Введенский начал читать проповеди в местном ночлежном доме, в котором обитало около 250 зимогоров. В результате полторы сотни обездоленных исповедались и удостоились святого причастия в церкви. Вскоре из новомолящихся составился весьма недурной хор. Отец Иоанн с удивлением узнал, что большинство хористов-зимогоров – это бывшие певчие хора Исаакиевского собора в Санкт-Петербурге. Но, выйдя из храма и побывав в трактире, исаакиевцы грянули другую песню – до невозможности непристойную. Подобное произведение в одном из ярославских трактиров вместе с бурлаками слушал Шаляпин. Взяв в руки карандаш, великий певец сказал своему спутнику, художнику Коровину: «Надо, брат, записать, больно здорово!»

Замечательного русского писателя и журналиста В. А. Гиляровского (1853–1935) называли королем российских репортеров. Многие зачитываются его очерками из циклов «Мои скитания», «Москва и москвичи», «Трущобные люди» и другими. В июне 1871 года восемнадцатилетний Гиляровский сбежал из родительского дома в Вологодской губернии и пошел скитаться по России.

В. А. Гиляровский страстно хотел пройти по берегам Волги с бурлацкой артелью. Он пешком дошел до Костромы и начал осматривать пристани. Когда спрашивал о бурлаках, над ним смеялись. И неудивительно: к этому времени буксирные пароходы почти полностью заменили бурлаков.

Наконец, один старик указал Владимиру на четырех загорелых оборванцев. Те сидели на груде досок и пили водку, закусывая кренделями и вареной печёнкой. Налили и Владимиру. Тот, в свою очередь, поставил штоф от себя. Без расспросов, не посмотрев паспорта, приняли бурлаки Гиляровского в свою артель. На базаре продали его кожаные сапоги, вместо них купили онучи и три пары лаптей.

После ночлега на песчаном берегу, выпив «отвальную» – стакан самогона, артель двинулась в путь. Во главе её стоял Иван Костыга, который с презрением смотрел и на пароходы, и на молодых бурлаков, которых он и бурлаками не считал. Но Гиляровский ему понравился, он поставил его в лямке третьим – после себя и своего заместителя: «Здоров малый – этот сдоржить!» И Гиляровский «сдорживал» до ломоты в груди и налитых кровью глаз.

В книге «Мои скитания» В. А. Гиляровский писал: «Особый народ были старые бурлаки. Шли они на Волгу – вольной жизнью пожить. Сегодняшним днем жили, будет день – будет хлеб! Я сдружился с Костыгой, более тридцати путин сделавшим в лямке по Волге. О прошлом лично своем он говорил урывками. <…> Но вот нам пришлось близ Яковлевского оврага за ветром простоять двое суток. Добыли вина, попили порядочно, и две ночи Костыга мне о былом рассказывал…

Владимир Алексеевич Гиляровский в молодости