Ружемант
Шрифт:
ДикДилдокер Вербицкий обернулся ко мне в резком, неизбывном кураже. Я глядел на него и задавался вопросом, а нет ли у бедолаги бешенства. У него вот-вот пена изо рта пойдет…
Я сделал ошибку, которую не следовало бы допускать впредь: упустил из вида девчонку.
Некрасивая и ошалелая, она наскочила на меня в попытке заступиться за мажорчика. Бутылка «черноголовки» выскользнула из рук. Газировка зашипела, разливаясь мерзкой лужей по лакированным плитам, а я вдруг понял, что вечер окончательно испорчен.
Девчонке мало: в ее глазах неистовствовал сам бес. Она попыталась наскочить на меня еще раз. Уклоняясь, я поскользнулся, потерял равновесие.
С ужасом понял, что падаю прямо на дрожащие рельсы. Поезд, гремя колесами на стыках, несся прямо на меня. Мне отсюда казалось, что я вижу удивленную рожу машиниста, заметавшегося в салоне в поисках стоп-крана.
Не успеет, понял я. Не успеет и меня размажет, словно жука.
Я вытащил самого себя едва ли не одним большим прыжком, откуда только силы и проворство взялись. Вновь оказался на краю. Какой-то доброхот поймал меня за руку, дернул на себя, не давая упасть во второй раз.
В ушах загудело от рева тормозов и скрипа колес. Свист мгновение спустя вспорол на миг повисшую тишину: кто-то из зрителей все же отважился вызвать полицию.
Пусть и с запозданием, но они хотя бы явились: тоже хлеб! Посмотрел на толстяка. Сейчас его уложат мордой в пол.
Полицейские, словно двое из ларца, исполнили мое пожелание. Как и положено, ровным счетом наоборот, и уложили лицом в пол меня самого.
— Юный граф, вы в порядке?
Офицер патруля готов был растечься плавленым сыром. Удивительно, что не цокнул каблуками перед «его величеством».
Жиртрест заулыбался как не в себя. Натянул на моську вид, будто шел и никого не трогал, а тут откуда ни возьмись — я, да еще и в хулиганах.
— Допрыгался, Максик? — прошептали мне на ухо.
Голос незнакомый, я попытался увидеть говорящего, но тщетно. Он тут же продолжил, поднеся к моей щеке дубинку:
— Ничего, сейчас в участочек проедешь, мы там тебе быстро, паскуднику, мозги-то вправим!
— Он вам не навредил?
— Рукав измазал, — ответил Вербицкий.
Знал бы, как будет, подумалось мне, пошел бы пешком!
Меня вытолкали из машины, словно мешок картошки. Участок — обшарпанный, давно не знавший ремонта — больше походил на казарму, чем на отделение полиции. Унылые, грустные УАЗики казенно и угрюмо взирали на меня глазами фар. Полицейские, едва завидев меня, не прятали издевательской ухмылки.
Словно я был здесь частым гостем.
— Ну садись, «Максимчик». — Унижавшийся перед «графом» был в чине летехи. Указал мне на стул. — Все барагозишь? Общественный порядок нарушаешь? Больших людей норовишь оскорбить…
— Этот «большой» человек меня под поезд метро толкнул.
Звучало как оправдание, но тем не менее летеха пожевал губами, будто я ему в утреннюю кашу плюнул. А после начал городить околесицу:
— У тебя уже и без того восьмой привод. Ты сейчас гражданин девятого класса, ниже уже падать почти что некуда. Потапов, Потапов… Я тебе сколько раз говорил, что, когда «большие» люди хотят немного с тобой поиграть, лучше перетерпеть. А до чего довел ты?
Я хлопал глазами, ничего не понимая. Фамилия моя, но о каких приводах говорит лейтенант…
Да и что значит гражданин девятого класса?
— Документ твой где? — он сделал смешное ударение на второй слог.
Я порылся в карманах, запоздало вспомнив, что паспорт брал разве только в загранпоездки, да на почту.
— И документ пролюбил. — Летеха выдохнул, покачав головой. — Что ты за человек такой, Потапов? Твой отец летчиком был, в победном штурме участвовал. Герой! А ты такое… отродье…
Я опасливо прищурился. Скользнула мысль позвать на помощь: этот полицай, кажется, все. Поехал крышей.
Полицай махнул на меня рукой, будто говоря, что ему и так все ясно. Встал, сложив руки за спиной, подошел к окну.
На дворе грохотали большегрузы, рычали моторами спорткары. Словно потеряв всякий стыд, поддав газу, кто-то унесся в неприветливую даль на мотоцикле.
— Вот что, Потапов. Надоел ты мне своими выкрутасами хуже горькой редьки. Ты глянь на себя, заморыш? — Он кивнул в сторону зеркала. Я глянул и вздрогнул.
Прищурился.
Кем бы ни был тот пацанчик, кто отражался в зеркале, но это точно не я. Посмотрел на летеху, чувствовал, что где-то меня наегоривают. Здравый смысл не дурак, здравый смысл защиту от дурака имеет. Говорит, мол, все это розыгрыш. Сейчас немного поваляют Ваньку, а после под фанфары распахнется дверь, выйдет улыбчивый пацанчик и брякнет что-то уровня «улыбнитесь, вас снимает скрытая камера!»
Если так, то я суну ему прямо в морду даже в наручниках. Все одно ж уже в ментовке сижу…
— Отец умер, мать в могилу свел. У нас только-только статистика к премиальной пошла — и тут ты решаешь поперек горла у Вербицкого встать. — Летеха не унимался. Схватил чашку с чаем, стал шумно прихлебывать. Как так вообще можно пить?
— Пихну тебя сейчас во временную. Бумагу напишу: так, мол, и так. Нет сил терпеть! А там уж как знаешь.
Он посмотрел мне в глаза, но не увидел там ничего того, чего жаждал бы узреть. Одно лишь непонимание.
— Думаешь, шучу я? А вот в этот раз нет! — Он показательно клацнул по кнопке селектора.
Если и было время явится оператору с улыбчивой рожей, то оно настало именно сейчас. Шутка и без того слишком затянулась.
Двое из ларца, явившиеся на зов командира, в миг развеяли все мои сомнения. Здесь не шутят…
Здесь не шутят. Я убедился в этом, когда меня пихнули в камеру временного содержания. Полицейские безмолвны, словно роботы. Я начал с теплотой вспоминать того перца с дубиной, что обещал мне «тепленький» прием.