Чтение онлайн

И будет, по-дедовски ковыряя землицу сохою, ждать того, кто предложит ему трактор. С трактором-то он полмира накормит.

История любого народа и любой страны — это, на самом деле, примерно одна и та же кровь и грязь. С точки зрения простого порядочного человека — это нескончаемый скорбный перечень преступлений и ошибок. Перечень упущенных возможностей. Перечень всегда лишь частично и зачастую лишь по счастливой случайности достигнутых целей.

С позиций морали все значимые персонажи истории, помимо горстки святых, мудрецов и поэтов, никого не убивших и не предавших (а потому и не оказавших на политические события почти никакого влияния) — подлецы и кровососы.

Бессмысленно и глупо пытаться убедить себя и, тем более, других, что к нашей Родине это не относится. Относится. В той же самой степени, как и к любой иной державе мира.

Но почему же тогда обитаем мы не в аду кромешном, а, напротив, в чем-то вроде своеобразного рая — в мире, который мы, конечно, критикуем с утра до ночи, но лучше которого для большинства из нас все равно нет, и вне его мы себя не очень-то мыслим?

Эта загадка может иметь лишь одно объяснение.

Равнодействующая безобразного и прекрасного в истории направлена все-таки в сторону прекрасного.

И потому тем ценнее, даже драгоценнее, любая крупинка и пылинка положительного опыта, полученная той или иной страной — в том числе и нашей — в процессе ее каждодневной и нескончаемой борьбы с собственной и с чужой мерзостью.

Но как понять, какой опыт положителен?

Как дать такую оценку? Как осознать, что достойно сохранения в традиции, в народном характере, а от чего лучше избавиться, предать обезболивающему забвению и впредь не копить в себе бесплодные, не дающие оторваться от прошлых склок стереотипы?

Это невозможно, не решив для себя: а, собственно, для чего мы?

Куда идем, а куда лучше бы не соваться? Стоила ли игра свеч? Стоило ли существование твоей страны всех тех усилий, жертв, кровопролитий и предательств, с помощью которых оно поддерживалось?

Если человек ощущает, что — стоило, тогда он в состоянии многое простить своей стране.

Если же в силу каких-то причин человек убежден, что его страна и его народ не представляют особой ценности и можно не суетиться ради продления их жалкого прозябания — не поможет никакое замазывание недостатков. Оно будет лишь вызывать дополнительное раздражение.

Только страны, веками бывшие просто футбольными мячами на мировом поле, могут тешить себя тем, будто смысл и ценность их бытия уже в том, что они смогли отстоять себя от более сильных соседей. Куда как славно: нас били-били, но так и не разбили, вот мы какие упругие!

Подобное представление о мире создает нации вечных реваншистов. Их смыслом существования становится стремление вставить пистон всякому бывшему покровителю (порой даже — спасителю); а поскольку своих сил для этого никогда не хватает, обязательно приходится сперва искать очередного покровителя, который и сам не прочь вставить пистон крупному конкуренту, но мараться о мелкие пакости сам не хочет и предпочитает действовать чужими руками.

Лишь от души отомстив, такие народы чувствуют себя свободными. Кажется порой, что кроме как для тщедушной мести свобода им и не нужна ни для чего. Таким странам нечего дать миру, кроме всегда мелкого и неизбежно подлого маневрирования между теми, кому И ВПРЯМЬ ЕСТЬ чем обогатить мировую копилку великого.

Крупные игроки истории не могут позволить себе пигмейской роскоши гордиться уже самим фактом продления собственного исторического бытия. Им надо доказать, более того — доказывать раз за разом, что мир без них стал бы беднее, гаже, безнадежней. Иначе они утратят историческую легитимность, потеряют право на всегда немилосердное подбрасывание живых дров в свою историческую топку. А задним числом эта утрата опрокинется в прошлое, наводя на подозрение, что они и с самого начала не имели на него права.

Значит, во-первых должна быть логически убедительно и эстетически привлекательно решена задача: а зачем, собственно, в мире есть наша страна?

В нескольких публичных выступлениях мне доводилось высказывать мысль о том, что еще в шестнадцатом-семнадцатом веках Россия, при всех кошмарах тогдашней житухи, уже была удивительно веротерпима и национально толерантна. Эта мысль вызывала бурю негодующих возражений: поминали и насильственную христианизацию татар, и раскол, и Стеньку Разина… Но это только пока слушатели подсознательно сравнивали весьма демонизированный образ тогдашней России со столь же, в сущности, мифологизированным образом благостного СОВРЕМЕННОГО Запада. На этом фоне, конечно, какой разговор. Но стоило только напомнить о том, в каком состоянии был СИНХРОННЫЙ Запад, возмущенный гул стихал, и люди с удивлением начинали всерьез сопоставлять и думать.

Русские практически с самого начала строили свое государство как многонациональное и многоконфессиональное, потому что такова была география и этнография Русской равнины. Ее открытость со стороны Великих степей Азии и периодические выхлесты в нее азиатских кочевников, которые потом тут же, на этой равнине, и оставались, привели к тому, что оседлая, но растущая русская нация должна была потомков этих кочевников либо уничтожать или по крайней мере сгонять в резервации, как чуть позже поступили с индейцами североамериканцы, либо включать этих потомков в свой народ более или менее на равных, при этом по возможности не посягая на их культурное своеобразие. История сложилась так, что русские по вполне объективным причинам выбрали второе.

Разумеется, не по врожденной доброте душевной. Я далек от мысли приписывать своему народу какие-то исключительные качества, в лучшую сторону отличающие его от всех остальных. Просто технологическая, экономическая и численная разница между русскими и их соседями была куда меньше, чем между американскими колонистами и аборигенами. Уничтожить или загнать в резервации всех, кто попадался под руку, русским было всего лишь не по силам. Но вынужденная бережность оказалась эффективной, приносила обоюдную пользу, и потому вошла в привычку, а постепенно была включена в интернациональную российскую культуру как одна из высших добродетелей.

А это привело к тому, что в государстве, создаваемом русским народом, нерусские практически с самого начала стали вровень с русскими. Это оказалось величайшим, достаточно уникальным для мировой культуры достижением. Но изначальное отсутствие национального государства, полная невозможность остаться в своей стране самим по себе, как, скажем, французы во Франции, было если не бедой русских, то во всяком случае — вековечной проблемой. И опыт ее решения неоценим. Скажем, он бы очень пригодился французам ныне, когда Франция впервые после истребления и изгнания гугенотов вновь становится, сама того не осознав, многоконфессиональной страной и получает все связанные с этим проблемы.