Рука
Шрифт:
Не потому ли он стал менее сердечен со мной? Мне в его поведении мерещилось презрение.
— Предоставляю необходимые хлопоты вам. Для нас дело закончено.
Сожалею, госпожа Сэндерс, что произошла драма…
С этими словами Олсен поднялся, поклонился обеим женщинам и протянул мне руку. От души? Вряд ли.
Тут крылась какая-то тайна. Или, отыскав труп, люди обнаружили нечто такое, что навлекает на меня подозрения, или же Олсен решил, что я любовник жены своего лучшего друга, и презирает меня за это.
Не подозревает же он, что я воспользовался подвернувшимся случаем и столкнул Рэя со скалы?
Об этом я еще не подумал. Но это было столь вероятно, так легко!
Спрашивается, почему я пустил женщин вперед? А сам оставил себе электрический фонарик, как бы плох он ни был?
Скала-то известна мне лучше, чем любому другому, ведь она у меня на участке, перед самыми моими окнами. Я мог взять Рэя под руку, заставить его свернуть с дороги вправо и в подходящий момент столкнуть его со скалы…
Я оледенел от страха, подумав, что Олсен мог обнаружить мои окурки возле скамьи в сарае. Вдруг он сделал совсем не тот вывод, какой сделала Изабель?
А что на самом-то деле думает Изабель? Ничто не доказывает, что она не считает, будто я столкнул Рэя со скалы.
В таком случае ее молчание является неким сообщничеством… Защитой своего очага, наших девочек…
Она следила за мной, пока я открывал шкаф с напитками.
— Стаканчик чего-нибудь горячительного не повредит вам, Мона… А ты, Изабель?
— Спасибо, я ничего не хочу…
Я пошел на кухню за льдом и стаканами. Протягивая Моне наполненный стакан, я сказал:
— Мужайтесь, моя дорогая Мона…
Тем самым я как бы вступал во владение. На сей раз она это заметила и слегка вздрогнула. Никогда раньше не называл я ее «своей дорогой Моной».
— Пойду позвоню в похоронное бюро, — заявила Изабель, направляясь в библиотеку, где стоит один из двух наших телефонных аппаратов.
Хотела ли она оставить нас наедине?
Мона, пригубив вино, повернулась ко мне с невеселой улыбкой:
— Вы очень милы, Доналд…
Она бросила взгляд в том направлении, в каком удалилась Изабель, хотела, видимо, еще что-то добавить, но воздержалась.
Глава 4
Похороны состоялись в четверг утром и происходили совсем не так, как я представлял себе это, когда мы, изолированные ото всех, находились втроем в нашем доме.
Катастрофы чем-то похожи на болезни. Воображаешь, что не вылечишься, что жизнь никогда уже не пойдет по-прежнему, и вдруг замечаешь, что ежедневная рутина незаметно вошла в свои права.
Перед похоронным бюро Фреда Доулинга, находящимся почти рядом с моей конторой, к десяти часам утра уже стояло больше двадцати машин, две из которых принадлежали нью-йоркским журналистам и фотографам.
Немало их побывало с вечера и у нас. Они настаивали, чтобы Мона сфотографировалась на том самом месте, где было обнаружено тело Рэя.
Накануне из Бонна прилетел Боб Сэндерс. Изабель предложила ему одну из комнат наших дочерей, но он уже оставил за собой комнату в отеле «Тэрли».
Он был выше, худощавее к развязнее Рэя. Манера держаться у него была еще более самоуверенная, чем у брата, и мне не нравилась его самодовольная улыбка.
Когда мы были студентами, я встречал его несколько раз, но он был значительно моложе нас, и я не обращал на него особого внимания.
Брат Рэя был не слишком любезен с Моной.
— Как все это произошло? Рэй напился?
— Не больше, чем обыкновенно…
— Он начал много пить?
Рэй был старше его на пять лет, а он говорил о нем как судья, имеющий право выносить приговор.
— Да нет… Два-три стаканчика мартини перед едой…
Сэндерсы были родом из окрестностей Нью-Хэвена, поэтому Боб имел представление о нашем климате. Он, вероятно, тоже перенес не один снежный ураган, которые были, разумеется, слабее того, что разразился в прошлую субботу, но все же приостанавливали всякое движение.
— Как произошло, что его так долго не могли отыскать?
— В некоторых местах снегу намела больше чем на два метра…
— Какие меры вы предприняли?
Мне он тоже явно не симпатизировал. Он поглядывал на меня, хмурясь, решив, вероятно, что я чересчур поторопился взять Мону под свое покровительство.
А я нарочно это подчеркивал. Держался возле нее. Отвечал на большинство задаваемых ей вопросов и чувствовал, что это возмущает Боба Сэндерса.
— Кого вы известили?
— Разумеется, его компаньонов…
— А газеты тоже вы уведомили?
— Нет… Вероятно, кто-нибудь из поселка, возможно, один из полицейских… Виски?
— Благодарю вас… Я не пью…
В аэропорту он взял напрокат машину без шофера. Он был женат, и его жена и трое детей жили вместе с ним в Бонне. Приехал он один. Думаю, что с Рэем они не виделись уже много лет.
Братья Миллеры не дали себе труда заехать к нам домой. Они подошли к Моне только в зале похоронного бюро и выразили ей свое соболезнование.
Я был знаком с одним из Миллеров, Самуэлем, жизнерадостным шестидесятилетним лысым человеком, однажды я завтракал с ним и с Рэем в Нью-Йорке.
Он подошел ко мне и спросил шепотом:
— Кто будет заниматься наследством?
— Это решит Мона…
— Она с вами еще не говорила?
— Пока нет.
Он перешел от меня к Бобу Сэндерсу и, по-видимому, задал ему тот же вопрос, потому что Боб отрицательно покачал головой.
Мона сама вела свою машину, так как намеревалась вернуться домой в Нью-Йорк сразу же из Плезантвилля. Я предложил сесть за руль Изабель, но она отказалась и вошла в машину вслед за Моной.
За машиной, в которой ехали женщины, следовала машина брата, потом моя, потом лимузин братьев Миллеров, похожих на близнецов. Машину вел их шофер.