Чтение онлайн

– Смотри какой деловой!
– шепнул Патешонков.

– Прекрасно!
– сказал сержант.
– Ну а теперь к делу.

– Перекурить бы эту кибернетику!
– снова обрел форму Линьков.

И шеренга прыснула, поломалась. Нестеров полез в карман за сигаретами. Сержант встрепенулся:

– Р-р-азговорчики! От-ставить!

И, точь-в-точь как у лейтенанта, что-то в нем выпрямилось, сжалось. Приложил руки к бедрам, словно готовясь сделать взмах невидимыми крыльями, и повернул влево-вправо головой.

– Равняйсь!.. Смирно!.. Вольно!

Как бы незримым тросиком схваченные, подбородки дернулись вправо, мгновенно повернулись обратно, и строй снова спружинил вниз на чуть согнутом колене. И - молчок!

– Тема первого занятия: обучение строевой стойке, - строго сказал сержант, спрятав совсем уже глубоко добродушие и простоту, беспечность, которые сближали его с шеренгой, делали похожим на всех. Между ним и строем пролегла черта.

Оказалось, что даже такой пустяк, как постановка носков сапог, требует своей методики.

– Носки свести вместе, делай - раз!
– скомандовал сержант.
– Носки развести, делай - два!

– Во даем!
– развеселился Линьков.
– Ансамбль пляски острова Пасхи!

Андрея одолевала усталость. Как сквозь сон, вслушивался он в монотонный голос сержанта, который учил теперь "держать грудь". Смешно подумать, но и в этом тоже была своя наука. Чтоб приподнять грудь, надо сделать глубокий вдох, в таком положении ее задержать, "выдохнуть и продолжать дыхание с приподнятой грудью". Устав давал точную инструкцию.

– А такой фокус знаете?
– услышал Андрей и не сразу осознал, что сержант обращался к нему.

– Какой?
– механически спросил Андрей, пытаясь сбросить одеревенелость.

– Смирно!
– скомандовал в ответ сержант и внимательно посмотрел на Андреевы ноги.

– Поднять носки сапог!

Андрей легко оторвал носки от асфальта, но тут же запрокинулся назад, замахал руками, едва удержав равновесие.

– Вот-вот!
– обрадованно, что фокус удался, усмехнулся сержант. Значит, неправильная стойка, не подали корпуса вперед. Попробуйте еще.

Андрей чуть подался вперед, стараясь не сгибаться, попытался приподнять носки сапог и не смог: они были словно припаяны к асфальту.

– Тупая, как зубная боль, злоба вдруг засаднила в Андрее.

– Вы что, смеетесь?
– спросил он, едва сдерживаясь, чтобы не сказать грубость.
– Я что вам, кукла?

– Над чем... смеюсь?
– опешил на мгновение сержант.

Губы его дрогнули, он виновато заморгал, не поняв или обидевшись.

– Над нами смеетесь...
– процедил Андрей.
– Мы что же, выходит, совсем олухи?

Сержант отступил на шаг, смерил Андрея взглядом, как будто видел впервые, и в щелочках прищуренных глаз, ставших снова похожими на лейтенантские, блеснула усмешка.

– Я бы сказал вам, Звягин. Но вы сами... Надеюсь, сами...
– И, отвернувшись, словно сразу потеряв к Андрею интерес, сержант выкрикнул: Разойдись!

Натертые ноги ныли. Андрей подошел к высоким зеркалам, стоявшим сбоку плаца, под развесистыми тополями. Зачем они здесь? Неужели недостаточно тех, что в умывальнике? На крайний случай можно вполне обойтись своим квадратненьким, вделанным в футляр электробритвы...

Ослепительно высверкнуло голубым, потом над небом мелькнул корявый сук тополя, и, как в дверном проеме, показался незнакомый солдат. Темные, ввалившиеся глаза отрешенно, с болезненным блеском недовольства смотрели на Андрея.

"Неужели это я?" - не узнавал он.

Фуражка нависала на уши, мундир болтался, как на вешалке, и, выдавая едва заметную кривизну ног, жестяными раструбами топорщились голенища сапог. В зеркале качнулось раскрасневшееся лицо Линькова.

– А ты знаешь, зачем эти трюмо?
– скорчив рожицу, спросил он. Строевую отрабатывать. С самим собой! Во дают!

Приковылял Нестеров. Жалостно признался:

– Не клеится у меня. Ну хоть ты что... Вместе с левой ногой левая рука поднимается... Какой-то я недоконструированный...

Капли пота скатывались по его щекам, оставляя грязноватые бороздки.

В тот день Андрей еле дождался отбоя. Вытягивая в постели затекшие, сделавшиеся чужими ноги, он долго размышлял о превратностях судьбы, о воле чистого случая, по которому попал в РПК, о будущем, которое виделось ему теперь лишь горячим, отшлифованным подошвами серым плацем, покачиванием бесконечных шеренг, вздрагивающих от ударов барабана... "А этот сержант...
– с раздражением вспомнил Андрей.
– Тоже еще фокусник... Носки врозь... Кто дал ему право?"

Белый парашют - его мечта - покачивался в синеющем окне.

"Только в ВДВ, только в ВДВ", - повторял про себя Андрей.

Патешонков тоже не спал, вздыхая, ворочался рядом.

– Послушай, Руслан!
– позвал Андрей как можно тише.
– Ну их к аллаху, а? Махнем в ВДВ? Я больше не могу, понимаешь, не могу... Мне этот плац уже снится.

– Как это - махнем?
– приподнялся Патешонков.
– Да это же... особая рота!

– Особая топать?

– Выбрось из головы!
– угрожающе прошептал Патешонков.
– Ты же знаешь... Перевод может разрешить только сам министр...

– А что министр? Напишу министру!
– как о само собой разумеющемся сказал Андрей.

Но холмистый силуэт на соседней кровати больше не шевельнулся. Раздался тихий притворный храп.

"Напишу, - решил Андрей, все больше распаляясь от собственной идеи, озарившей беспросветный сумрак завтрашних дней.
– Завтра же узнаю адрес и напишу".

И он представил, как закругленно выведет на тетрадном листе: "Министру обороны Союза ССР... Заявление".

Нет, точнее будет: "Рапорт". Но не слишком ли официально? Ведь он не докладывает о чем-то государственно важном... Ведь это всего-навсего личная просьба. Конечно, проще и правильнее: "Заявление".