Средины жизни я достиг и нынеПуть истины взыскую в тишине {44}.У гор Чжуннань один живу в пустыне.На склоне лет мир снизошел ко мне.И каждый раз, почуяв вдохновенье,Иду бродить один в глубинах гор.Как были тщетны прежние волненья!Бывалые заботы — жалкий вздор.Я часто дохожу до той стремнины,Где в вышине рождается река.Присяду и смотрю, как из долиныВолнистые восходят облака.Порой случайно дровосека встречу —С ним говорю с открытою душой,Шучу, смеюсь и даже не замечу,Что уж пора, давно пора домой.
Я вас проводил по тропинке.Смеркалось в глубинах гор,Когда я в плетне убогомКалитку закрыл на затвор.Весна возвратится снова,Трава взойдет, как всегда.Но вы-то, мой друг почтенный,Вернетесь ли вновь сюда?
На южном пределе княжества Чу {47}«Три Сяна» {48}в соседстве с ней.С «Девятью рукавами» она слиласьНа склоне горы Цзинмэнь {49}.Далеко, далеко течет она,Дальше земли и небес.За необъятной ширью речнойТеряются пики гор.Выплывают из волн ее чередойСеленья и города,А она, извиваясь змеей, бежитС небосклоном слиться вдали.Так посетим же Сянъян {50}, друзья,В первый погожий день.За чаркой вина, как Почтенный Шань {51},Полюбуемся далью речной.
Не знаю, где храм Сянцзисы.Прошел уже несколько ли, вступил на облачную вершину.Старые деревья… Тропинки для человека нет.Глубокие горы. Откуда-то звон колокола.Голос ручья захлебывается на острых камнях.Краски солнца холодеют среди зелени сосен.Вечерний сумрак. У излучины пустынной пучиныВ тихом созерцании отшельник укрощает ядовитого дракона.
В этих стихах рисуется картина, характерная для мест, где обычно располагаются уединенные буддийские обители. Дорога в гору идет через лес из старых, высоких деревьев. Тропинка совсем исчезает. По каменистому руслу бежит горная речка, и ее голос как бы захлебывается среди камней. Для усиления настроения поэт погружает все в вечерний сумрак, вводит звук отдаленного удара колокола. И вот среди всего этого — человек. У излучины реки над омутом видна одинокая, неподвижная фигура человека, сидящего в позе, которую обычно принимают при размышлении. Видимо, этот человек, возможно монах из обители, укрощает своей мыслью злого дракона — того дракона, который гнездится в пучине, а может быть, того же дракона, только таящегося в его собственной душе? Человеческая фигура сразу же придает всему пейзажу особый смысл. Картина, нарисованная стихами, оказывается законченной.
Я. И. Конрад
***
В пустынных горах опять прошел дождь.Наступил вечер. Осень.Ясный месяц светит среди сосен.Прозрачная речка бежит по камням.Бамбуки зашумели: идут домой женщины, стиравшие белье.Зашевелились кувшинки: плывут назад челны рыбаков.
В китайской пейзажной живописи есть прием, называемый дяньцзин— «внесение чего-то в пейзаж». Если рисуют горы, в горный пейзаж вводится фигура человека; если рисуют сосны, в пейзаж вводится изображение камня, скалы. Считается, что это придает полноту и законченность изображению. Ван Вэй-поэт перенял этот прием в своей пейзажной лирике, соединяя природу с человеком.
По памятиНарисовал я вас, —И наша юностьОживает снова.Пусть новые знакомыеСейчасНе старого увидят —Молодого.
Когда Цуй Син-цзун отправляется в горы Наньшань {58}, я пишу экспромт и вручаю ему на прощанье
Простились мыУ старых стен столицы.Когда ж нас вновьСоединит судьба?Не надо ждать,Пока цветы корицыОсыпятся,Как снежная крупа.
Осенней ночью в одиночестве обращаюсь к Цуй Син-цзуну
Ночь тиха.Лишь трепетных цикадГолоса печальныеЗвенят.Ветер северный —Он каждый годК неизбежнойОсени ведет.Думаю,Что ты уже не прост, —Хочешь получитьВысокий пост.У меня жеВолосы белы —Что мнеДо придворной похвалы?Впрочем,Может быть, и ты такой —И пойдешь отшельничатьСо мной?
Провожаю весну
День уходит за днем,Чтобы старости срок приближать.Год за годом идет,Но весна возвратится опять.Насладимся вдвоем —Есть вино в наших поднятых чашах,А цветов не жалей:Им опять предстоит расцветать.
На ивовой переправе {61}Безлюдно и молчаливо.Гребцы налегли на весла —Ты скрылся в дымке седой.И все же тоска о друге,Подобно весне счастливой,С юга на дальний северПоследует за тобой.