Шрифт:
Перевод: Лера М.
Редактор: Варя К.
Глава 1
Лето 2015
На стене в гостиной висит портрет матери Терезы. На этом самом месте мог бы висеть телевизор, если бы мы могли позволить себе плазму или дом со стенами, которые способны ее выдержать.
Стены в трейлерах делают не из тех материалов, из которых их возводят в нормальных домах. В трейлерах они крошатся как мел, стоит поскрести по ним ногтями.
Как-то раз я спросила свою мать, Джанин, зачем ей в гостиной портрет матери Терезы.
— Сучка была мошенницей, — сказала она.
Ее слова. Не мои.
Мне кажется, когда ты худший из людей, поиск худшего в других становится своего рода тактикой выживания. Ты всецело сосредотачиваешься на тьме в других в надежде скрыть истинную глубину собственной тьмы. Так моя мать прожила всю свою жизнь. В постоянных поисках худшего в людях. Даже в собственной дочери.
Даже в матери Терезе.
Джанин лежит на диване в той же позе, в которой находилась восемь часов назад, когда я ушла на рабочую смену в Макдональдс. Она уставилась на портрет матери Терезы, но на самом деле даже не смотрит на него. Будто ее глазные яблоки перестали функционировать.
Перестали внимать.
Джанин — наркоманка. Я осознала это в девять лет, но в ту пору объектами ее зависимости были лишь мужчины, алкоголь и азартные игры.
С годами ее пристрастия становились все более заметными и смертельно опасными. Помнится, я впервые застала ее за употреблением метамфетамина пять лет назад, мне тогда исполнилось четырнадцать. Едва человек начинает систематически употреблять мет, продолжительность его жизни резко сокращается. Однажды я загуглила этот вопрос в школьной библиотеке: сколько может прожить человек с метамфетаминовой зависимостью?
По данным интернета — от шести до семи лет.
За прошедшие годы я несколько раз находила ее в бессознательном состоянии, но на сей раз все казалось иным. Словно это конец.
— Джанин? — В моем голосе слышится спокойствие, которого сейчас быть не должно. Мне кажется, он должен дрожать или пропасть вовсе. Мне даже немного стыдно за отсутствие реакции.
Я бросаю сумку под ноги и напряженно смотрю в ее лицо через всю гостиную. На улице идет дождь, и я продолжаю мокнуть, потому что так и не закрыла входную дверь. Но сейчас, глядя на Джанин, уставившуюся на портрет матери Терезы, я меньше всего беспокоюсь о том, чтобы захлопывать дверь и прятаться от дождя.
Одна ее рука лежит на животе, а вторая свисает с дивана, мягко касаясь пальцами потертого ковра. Она выглядит слегка опухшей, отчего кажется моложе. Не моложе своих лет, ведь ей всего лишь тридцать девять, но моложе, чем выглядела в последнее время под воздействием своих зависимостей. Ее щеки не такие впалые, и морщины, образовавшиеся вокруг рта за последние несколько лет, будто разгладились от инъекций ботокса.
— Джанин?
Нет ответа.
Ее рот слегка приоткрыт, обнажая желтые обломки раскрошившихся и сгнивших зубов. Она как будто озвучивала какую-то мысль, когда жизнь покинула ее.
Я уже довольно давно мысленно представляла этот момент. Порой, когда питаешь к кому-то сильную ненависть, невольно размышляешь, лежа в постели без сна, каково было бы, если бы этот человек умер.
Но я представляла себе все иначе. В моем воображении все было гораздо драматичнее.
Еще минуту я смотрю на Джанин, чтобы убедиться, что она не впала в состояние какого-то транса. Делаю пару шагов в ее сторону и замираю, разглядев ее руку. Из кожи под сгибом локтя с внутренней стороны свисает игла.
Едва я вижу ее, реальность происходящего накрывает меня, как склизкая пленка, и мне становится дурно. Я поворачиваюсь кругом и выбегаю из дома. Чувство такое, что меня сейчас вырвет, и я свешиваюсь через прогнившие перила, не давя на них слишком сильно, чтобы они не прогнулись под моими руками.
Меня тошнит и сразу становится легче, потому что я уже начала беспокоиться из-за отсутствия собственной реакции в столь важный момент. Может, я и не бьюсь в истерике, как подобает дочери в такую минуту, но хотя бы что-то чувствую.
Я вытираю рот рукавом рабочей формы. Сажусь на ступеньки, не обращая внимания на дождь, который все так же барабанит по мне с безжалостного ночного неба.
Волосы и одежда промокли насквозь. Как и мое лицо, но среди стекающей по щекам влаги нет слез.
Только капли дождя.
Мокрые глаза и засохшее сердце.
Я закрываю глаза и прячу лицо в ладонях, пытаясь понять, вызвано ли мое безразличие воспитанием, или же я родилась с таким дефектом.
Интересно, какое воспитание хуже для человека? Семья, в которой ты купаешься в любви и защищенности и пребываешь в неведении о жестокости мира, пока не становится слишком поздно осваивать необходимые навыки выживания, или семья вроде моей? В семье самого отвратительного типа, в которой учишься только выживанию.
Еще до того, как я стала достаточной взрослой, чтобы зарабатывать себе на еду, я множество ночей лежала не в силах заснуть, потому что живот сводило от голода. Джанин как-то сказала мне, что урчание, доносящееся из моего желудка, издает живущий во мне прожорливый кот, который рычит, если не накормить его досыта.
С тех пор, всякий раз чувствуя голод, я представляла, как кот ищет у меня в животе еду, которой там нет. Я боялась, что он сожрет мои внутренности, если я не покормлю его, поэтому иногда поглощала что-то несъедобное, лишь бы ублажить голодного кота.
Однажды она оставила меня одну так надолго, что я съела старую банановую кожуру и яичную скорлупу из помойки. Даже пыталась съесть немного наполнителя из диванной подушки, но его оказалось сложно проглотить. Большую часть детства я провела в смертельном страхе, что меня медленно пожирает изнутри оголодавшая кошка.
Сомневаюсь, что мать хоть раз покидала дом дольше, чем на сутки, но в детстве время тянется очень долго, когда ты остаешься один.
Я помню, как она, спотыкаясь, входила в дом, падала на диван и лежала на нем часы напролет. А я засыпала, свернувшись калачиком на другом конце дивана, боясь оставить ее одну.