Чтение онлайн

— Плюнешь! А ты знаешь, как я ее просадил? Тринадцатый в лузе завяз, — Колька его ррраз, дуплетом восьмого — дддва, мне киксом по морде — трри, — пожалуйте денежки— четыре. Давай, родитель, рюпь, — пять!

— Нет!

— Ну, тогда я твое пальтишко конкретизирую. А ты дома посиди до лучших времен.

— Так жить нельзя! Ни квартиры, ни дензнаков; семья вразброд. Будущего никакого. От кареты прошлого одна ось, — и та — хоть брось.

— Повешусь!

Достал из-под Дворниковой кровати веревку, нацепил на крюк, поставил табурет.

.. — Погоди, погоди! Минуточку!

Гляжу из петли вниз: жена.

— Ты всамделе повеситься хочешь?

— А что это тебе? Кабарэ? Или правов| не имею?

— Да я ничего. Теперь свобода: самоопределяйся. Только я о Митрошке беспокоюсь: отнимет он у меня все. Ты мне, пока жив, отдай пиджак, брюки и ботинки.

— Это… не жирно будет?

— Где ж жирно? Да тебе ведь и все равно, — на том свете форсить не для кого.

Разделся. Разулся. Полез снова.

— До свиданья!

Ушла.

— Родитель! Стой!

Сынка черти принесли. А сынок разного харчу принес.

— Вешаться или закусить?

— Ты серьезно повесишься?

— Да уж надо полагать.

— Ну, ладно, валяй. Только отдай мне рубашку и носки.

— На…

— Стойте, стойте, гражданин Клецкин! Дворник, словно лама кровожадная, глазами сверкает.

— Никак этого невозможно. Вы хоша и не вполном теле, одначе, веревка и оборваться может. Мне терять из своего достатку никакого резону нетути.

— Дозвольте раньше получить, а потом с господом…

— Бери корзину. В ней барахло разное, на полтинник наберется.

— И то. Я эту корзинку к куму отнесу, а то наследники явятся, суд да дело… До увиданья-с…

Дай вам бог…

Не успел уйти, — окно настежь, и Митрошкина голова, а за Митрошкиной головой штук пятнадцать неизвестных голов. Разговор.

— Видите? Стоит на тубуретке и голова в петле.

— А и верно. Лысый, а самоубийствами занимается.

— Он у меня такой.

— А он вам кто приходится?

— Отец единоутробный. Беспартийный. И ехидный старичишка… А насчет веревки будьте безсумления. Как только крак, так сейчас я по куску каждому… Играете!..

— Запись тут на веревочные угрызения?

— Здесь. Здесь. Семь вершков — червяк; а если больше, то скидка.

— Мне поларшина, пожалуйста.

— Господин товарищ, сажень беру. Получи вперед, штоп без омману.

— Не могу дать без очереди, встаньте в хвост.

— Для какой причины народ собрамши?

— Веревку, который повесился.

— Тебе, бабушка, помирать, а ты насчет макао. Тут и без тебя нехватит.

— Товарищи! Граждане! Господа! Не напирайте, всем достанется. Родитель, скоро ты там? Публика ждет, нервничает!

— Раздумал я, — отвечаю из петли.

Побелел мой сынок.

— Ну это, говорит, мошенство! Свинья ты, а не отец! Никакой в тебе сыновьей любви нет. Одумайся! Прими во внимание: одежи у тебя нет, денег нет, квартиры нет, жена — ведьма, сын — мошенник. Подумай, родитель! Вспомни бога! Пожалей сынка!

Уговорид, собачий сын. Поправил я петлю, перекрестился — рраз!

Сначала из глаз искры посыпались. Потом по затылку словно кто пудового леща дал, а потом темнота. А разом за темнотой — кто- го под микитки наподдал, потом по носу с’ездил, по скуле прокатился, да так будто и по черепу стукнул для апофеоза. И началось мое благожеланное загробное житие. Не то я в раю, не то поблизости. Слышу, словно во сне, — гармонь будто надрывается, кто-то пляшет и кто-то песню поет:

— Эх, шарабан мой американка, А я девченка — да хулиганка…

А в общем такой гул стоит в раю, что хоть иконы выноси. Открыл я один глаз, глянул. Глянувши, удивился. А удивившись, выразился.

Жена сидит в переднем углу и «шарабана» поет. Митрофан гармонь терзает, а дворник кикапу пляшет.

А на столе колбаса, яичница, закусь и бутылки всевозможные. Веревки на мне нет, а лежу под столом, голова потрескивает, шею больно… Но, ничего: жить можно…

Сынок меня заметил, обрадовался.

— Папаша! — кричит: — Сорвамшись вас! А я на вас 470 рублей сделал. На-ка!

И подносит.

— С товарищеским приветом! — говорит.

— Все на производство! — отвечаю.

Поехало… И жена радуется, и дворник целоваться хочет.

— Теперь, говорят, заживем. Денег куры не клюют.

Ничего не поделаешь!.. Жить надо.

Начало несчастий моей жизни было при покойном Николае. Непокладистый он был человек, и разногласия у нас вышли. Жили мы тогда богомским кружком в Николаеве в «Николы, что на мокром месте». Народ все молодой, а денег нет.

— Но ничего! Завелись у нас потом деньги. Большие! Живем мы во-всю! Николай-то и обиделся. А, обидевшись, позавидовал. Позавидовал и посадил:

— Чьи у вас деньги?

— Николаевские!

— Не врите, кошкины дети!