Рассказы
Шрифт:
— Мне было плохо.
— Завтра будет лучше, а послезавтра совсем хорошо, — пообещал ангел. — Как всем подонкам.
— Значит, вот такая вот перспективка?
— Приблизительно.
— И ты пришел меня предупредить?
— Именно. Я ведь твой ангел-хранитель. Пока.
— Я не понимаю. Почему у Зла легионы, а у добра только один воин? Где херувимы-серафимы, где Архистратиг, где Армии Света?
— Ты "Дозоров" начитался. Разве ты не наедине со своими мыслями, со своей совестью, не один против всех соблазнов и искушений мира? Так положено…
— …по уставу, — ухмыльнулся Андрей.
— И по уставу тоже, — серьезно молвил ангел. — Ладно…, бывай здоров!
От вспышки ослепительного золотого света у Андрея перед глазами поплыли огненные и зеленые круги, в ушах зазвенело. Он вскочил с дивана и обнаружил разрывающийся от звонка телефон.
— Вы позвонили Андрею Смирнову. Если я вам не ответил, то либо меня нет дома, либо я в ванной, либо сплю. Говорите после сигнала! — отозвался автоответчик
На индикаторе отображался номер мамы.
… под свинцовым тяжелым небом, расколотым надвое, отчаянно прокричали трубы и Воинство Зла сорвалось с места…
Андрей колебался не более двух ударов сердца.
— Алло! Мама? Я дома… Спал…
… одинокий воин поудобнее перехватил рукоять сверкающего меча и приготовился принять бой…
18.11.2006 г.
Дикая тварь (Астахова Л., Горшкова Я.)
"… и ступишь на тропу, что ведет в Седую Долину. А Седой ее зовут, Яххи-сэй, оттого, что седым туманом полна она до краев, словно чаша — молоком. Узкая тропа вьется по дну долины, меж высоких седых трав, и легче легкого оступиться и потерять ее. Но ты не должна бояться, Искорка, Солнечная Кровь не даст тебе заблудиться…"
"А что же дальше, наэнни?"
"Пройдя Долиной, достигнешь Одинокого Клыка, и на острой его кромке блеснет отсвет Небесного Огня — он и укажет тебе путь дальше, на золотую дорогу, в Страну Весеннего Ветра…"
— … отсвет Небесного Огня… — бессмысленный неслышный шепот, — … по золотой дороге… в Страну… Страну Весеннего…
— Заткнись, сука!
— Чего она там бормочет?
— Колдует, что ли? Эй, тварь!
Голоса сливаются в неясный гул — неудивительно, если не помнишь, не знаешь, не хочешь знать, помнить и понимать их язык. Пинки сапогами под ребра и тычки длинной железной палкой в бок тоже сливаются, и уже неважно, кто, как и когда бьет и пинает.
— … ступишь на тропу, ведущую в Седую Долину… вот, я ступила — и потеряла тропу… Куда же мне дальше, наэнни?…
Туман вокруг не седой, он черно-красный. А еще он жадный, этот туман, он оплетает, обволакивает, растворяет в себе еще живую добычу, медленно отгрызает по кусочку, смакует драгоценное блюдо — Солнечную Кровь. И не вырваться, и не встать… можешь выть в голос или молчать, можешь рваться и грызть губы — туману все равно. Муха в паутине. Солнечный зверек с бархатной шкуркой… попалась в тенета.
Глупое тело хочет жить. Глупое подлое тело предает — и корчится от боли, и дергается под ударами, пытаясь свернуться клубком. И вовсе не ошейник не дает соскользнуть в изменение и исцелиться в ласковом свете Небесного Огня — остаток воли не дает. Упрямство и дикая гордость Свободной Крови, вернее, те их огрызки, что ей остались. Сколько дней прошло? Нельзя спать… нельзя поддаваться!
Еще немного — и тело сдастся, порвутся уже истончившиеся нити — и останется только дух, золотая искра в красно-черном мареве… и возникнет под ногами тропа в Седую Долину…
Голод, жажда и побои могут сломить человека — не каждого и не всегда, но могут. Цепь и палка могут заставить повиноваться пса, но волка — никогда. Можно убить дочь Солнечной Крови, можно запереть ее в клетку и посадить на цепь, но рабыней ее не сделает никто и никогда. Тело еще живо, но это ненадолго. Только продержаться, только не позволить себе измениться — и тогда голод и боль сделают свое дело. Скоро уже станет все равно. Несколько шагов осталось. Всего лишь несколько шагов.
Хуже всего — запахи. И еще — шум, это бессмысленное гудение слишком резких голосов, слишком громкие звуки непонятной речи. Жуткая смесь запахов и звуков бьет больнее, чем все эти плетки и палки. Это глаза еще можно закрыть, а вот нос не прикроешь связанными руками, и уши не заткнешь.
Сколько дней? Она не считала и не помнила. Надо было бежать… со всех ног бежать, пока воины еще сдерживали их… пока наэ… наэнни, мамочка… рыча, в последнем усилии рвала клыками брюхо охотника… Почему отказали ноги, почему застыла тогда, скованная ужасом, до тех пор, пока не набросили сеть, пока не стало слишком поздно? Предательница… тварь…
— Что, Сус, не жрет?
— Не жрет, хозяин. И не пьет, — вздохнуло сокрушенно Старое Мясо.
— Не жрет — не пьет, — почти пропело другое Мясо, Умное, — Не жрет — не пьет… Этак она сдохнет!
— Сдохнет, хозяин. Хоть бы перекинулась — шкура была бы, а так и на живодерню не продать будет.
— Н-ну-у… — Умное Мясо подошло поближе и тоже вздохнуло, — На живодерню, конечно, не продать…
— Хозяин! А если магам продать? Для этих… ну, для опытов? У этих тварей, говорят, сердце золотое… может, проверить?
— Байки, — фыркает Умное Мясо, — Наслушался ты пьяного трепа, Сус. Помнишь, одного такого потрошили уже — много ты у него в кишках золота нашел? Не, маги на такое не купятся, не дурнее нас люди.
— Так, может, хоть трахнуть ее?
— Ну, ты еще козу трахнуть попробуй — или пробовал, а? — Умное Мясо хохотнуло, — Нет, с этим погодим. Ладно, давай опять на площадь. Хоть за погляд денег сшибем, все ж таки живая лисси. Эй, тварюга!
Это уже ей. Навязчивые звуки, мерзкие, какие-то скребущие, лезут в уши сами, заползают, проникают сквозь завесу, и не спрятаться уже, не отгородиться…
— Ты же меня понимаешь, оборотень, — Умное Мясо подошло совсем близко, присело рядом с клеткой, наклонилось, — Ну и воняет от тебя, солнечная! Ты меня слышишь и понимаешь. Думаешь, я позволю тебе вот так запросто сдохнуть? Надеешься переиграть меня, тварь, сбежать хочешь? Не надейся. Или будешь перекидываться, когда прикажут, и жрать станешь, и пить, — или я тебя продам. Знаешь, кому продам? Знаешь?