Рассказы
Шрифт:
– Все еще там!
– Что?
Эйла достала из-под кровати сверток. В нем был красный шелковый колпак для кофейника. Терхо надел его на голову и, гримасничая, подошел к зеркалу.
– Это для кофейника, чтобы не остывал.
– А что у меня голова простынет, ты не боишься?
– Как ты заботишься о себе! Держи голову в холоде, а кофе горячим.
– Пей кофе, пока горячий, девчонку люби, пока молода. Она взяла колпак и накрыла им кофейник.
– Пей, не то остынет.
На них напал безудержный смех. Терхо взял брошь Эйлы и стал ее рассматривать.
– Вот ведь какие теперь делают броши.
Выпив кофе, они прилегли на постель товарища. Лежали они головами в ногах кровати, так что в окно им была видна белая крыша и такое же белое небо. Границу между ними невозможно было различить. Уже смеркалось. Половина дня была из белизны, половина - из сумрака. Устойчивого, прочного света не было.
– Отчего ты такая робкая? Ты стыдишься меня или боишься? Почему? спросил Терхо.
– Ну как же ты не понимаешь, - быстро ответила Эйла.
– Я хочу, чтобы все оставалось между нами. Я не хочу, чтобы кто-нибудь видел.
– Пусть видят, нам-то что.
– Ну, я не могу объяснить.
– В любви и на войне не объясняют.
Хозяева вернулись с прогулки, и они умолкли. В соседней комнате девочка начала играть на скрипке. Следовало бы зажечь свет, но они не мешали тьме сгущаться вокруг. Они чувствовали друг друга по всей длине тела, и им казалось, что они могут пролежать так сколько угодно.
Хозяева включили приемник - почти сразу же на полную громкость.
– Какая мерзость, - сказала Эйла.
Как только они до этого додумались, мелькнуло в голове Терхо. Ему казалось, что он теперь их почти ненавидит. Хотят быть добрыми к нам. Хотят сделать нам одолжение.
– А у меня рождество было ужасное, - сказала Эйлла.
– Мне все время представлялось, как ты бродишь там по дороге. Я думала о тебе весь вечер и проплакала ночь напролет. Прицепила брошку к ночной рубашке и плакала, и она сделала длинную царапину.
Они повернулись друг к другу лицом и сплелись в тесном объятии. Приемник гремел, словно находился внутри черепной коробки. Эйла отцепила брошку и положила ее на стол.
Когда к ним в комнату проник свет из окон с другой стороны двора, словно кто-то посветил слабым лучом карманного фонаря, они оторвались друг от друга и начали оправлять на себе одежду. Терхо подошел к окну, задернул занавеску и зажег свет.
Они снова стали пить кофе. Он был еще горячий, и это удивило.
– Хороший колпак, - сказал Терхо.
– Мне пора идти, - сказала Эйла.
– Когда ты теперь снова будешь в городе?
– Послезавтра.
Они надели пальто и, ничуть не осторожничая, прошли через переднюю. Терхо громко звякнул засовом и прихлопнул за собой дверь.
Снег на улицах был гладко утоптан, и они скользили. Воздух потеплел, с крыш капало. Начали ходить трамваи.
Ни слова не говоря, они медленно шли под руку. Когда вышли к вокзалу, Эйла повернулась и сказала:
– Пройдемся еще немного.
Они обогнули два квартала, прошли по Алексантеринкату - на ней было людно. Они заглядывали в витрины, пытаясь обнаружить там вещи, которые получили в подарок, и определить, сколько они стоят. Эйла увела его в переулок и немножко всплакнула.
– Ты чем-то огорчена?
– Нет, нет. Мне так хорошо.
– Ты плачешь.
– Это совсем другое, поверь мне. Ты не поймешь.
– Для слез нет причин.
– Это вовсе не слезы, поверь.
– У меня никогда еще не было такого рождества, - сказал он.
– Да какое же теперь рождество? Рождество - это только то мгновенье, когда...
– Да, да. Сейчас уже совсем другой день.
– Пойдем на автостанцию. Я поеду автобусом. Чтоб не пялили глаза. В автобусе ездить куда удобнее, - сказала она.
– А брошка-то осталась у тебя! Ну да ничего, еще успею забрать. Всегда успею.