Чтение онлайн

Не знал. Не знал, что это — Книга…

Я занялся содержимым своего рюкзачка, решив, что не существует дела важнее. С чувством горького сожаления достал один из дисков, который так и не успел вчера посмотреть. Фильм назывался «Безумное животное», две серии — о похождениях одной смазливой особы. Кроме того, я извлек бутылку водки, чудом уцелевшую после вечера встречи, термос с чаем и полиэтиленовый мешок с едой, которые я всегда брал с собой, когда надолго уходил из дома, ну и множество других чисто мужских мелочей. Обшарил карманы. Там были в основном деньги: бумажные и металлические, мелкие и крупные, в бумажнике и просто так. Новехонькие и засаленные, свои и чужие, на любой вкус, для любой жизненной ситуации — кроме моей нынешней. Достал паспорт, покрутил его, посмотрелся в фотографию — вместо зеркала. Вытащил импортную шариковую ручку. Сигарет у меня не было, как ни странно, я не курил, так уж сложилось… Короче, при мне оказалась куча бесполезнейших вещей. Впрочем, несправедлив я, это относится не ко всем из них. С жадностью я вскрыл бутылку водки и сделал несколько лечебных глотков. Лучшего лекарства трудно было бы пожелать. Потом посмотрел на термос и пакет с едой, но меня как-то скверно мутило, процесс принятия пищи казался несуразностью, и я решил отложить трапезу.

Гораздо важнее было поискать выход. Не бывает в нормальных домах комнат без дверей! Тем более, я же сумел каким-то образом сюда войти? Перед глазами стояла картина: обшитая дерматином дверь, на которую наклеен газетный заголовок «Келья отшельника». И я тщательно изучил, ощупал стены этой комнаты, изнемогая от нетерпения отыскать подвох, — шутка, на мой взгляд, затянулась. Но холодный камень быстро излечил от горячечного энтузиазма. Кругом был сплошной монолит, словно в пещере. Я не обнаружил ни единого стыка. Тогда я взобрался на стол, опасаясь, как бы он не рухнул, и выглянул в окошко под потолком. Увидел только чистейшее голубое небо. Вот этого уж никак быть не могло: квартира находилась на первом этаже, вокруг в изобилии стояли другие здания, деревья, трубы, всякие иные неотъемлемые детали городского пейзажа, а тут не было видно даже линии горизонта. Долго я смотрел, ожидая неизвестно чего, потом у меня возникло крайне неприятное впечатление, будто я смотрю снизу вверх, будто это не окошко вовсе, а люк. И я поспешно слез.

Странности меня добили — я откупорил термос, зашелестел пакетом, принялся бездумно поглощать запас съестного. В пакете были бутерброды с сыром и два вареных яйца.

Так начался мой первый день.

Главным его итогом стало ощущение полной нереальности создавшейся ситуации. Это ощущение было очень важным. Именно из него родилась позднее мысль о полной нереальности моего существования до Кельи — мысль о моем сумасшествии. А затем и понимание единственной абсолютной реальности — Кельи, Книги, Покоя…

Тому, кто прочтет: брат мой неведомый, обратись к предыдущим страницам, обратись к собственным воспоминаниям дней прихода в Келью, и ты поймешь…

Вообще, мне нравится воскрешать в памяти первый день. Нравится вновь переживать ту растерянность, тот унизительный страх, что обрушились на меня поначалу. Это хорошие чувства, целебные, истинные. Хотя, возможно, я преувеличиваю, и в первый день страха еще не было, а был просто нормальный житейский испуг. Я пытался о чем-то думать, сейчас уже не помню о чем, наверное, о том, что подборка фильмов получена всего на неделю, и как раз сегодня ее необходимо вернуть. Я ходил вдоль стен, залезал на стол и смотрел в окно, я невыносимо проголодался к вечеру. Я не спал почти всю ночь. Я ждал.

А вот утром следующего дня пришло время настоящей паники. Особенно после того, как я снова достал пакет из-под бутербродов, туго соображая от голода, и обнаружил, что он отнюдь не пуст. В нем находилась куча снеди: бутерброды с ветчиной, кусок вареного языка, помидоры, хлеб, осетрина, на сладкое бисквит и халва — в общем, было там только то, что я обожал. Даже фрукты — два апельсина. И термос оказался заполнен изумительным чаем, причем, чай почему-то не сдох, сохранил надлежащий аромат. Сожрал я этот набор мгновенно. И понял вдруг, насколько серьезно влип.

С этого момента начался второй период моего пребывания в Келье — период поисков выхода. Мне удалось изобрести всего лишь три способа освобождения. Первый — попробовать продолбить стену. Второй — вылезти через оконце. Третий — позвать на помощь, опять же используя оконце. Первый вариант недолго занимал мой рассудок: хоть и знал я, что от спасения меня отделяет всего-навсего стена старого дома, обделанная зачем-то камнем, вести такого рода работы здесь было решительно нечем. Разве что лбом биться. Второй и третий варианты отняли значительно больше времени. Не медля ни секунды, я положил на пол старинный фолиант и свечу, и установил табурет на стол. (Свеча все еще горела, что удивляло меня, но не больше, чем еда в пакете, чем исчезнувшая дверь, чем уборная в тесной каменной нише.) Затем взгромоздился на шаткое сооружение. Голова в дырку не пролезала, точнее, не пролезали уши, и это глупое затруднение бесило меня весь второй день. Я кричал, звал кого-нибудь, приводя в действие третий вариант, но никто не отзывался. Самым мучительным было сознавать, что квартира находится на первом этаже. А видел я в окошко лишь ясное голубое небо, ничего больше, только небо, как ни заглядывал в него, как ни протискивал голову.

Разумеется, я не сразу оставил попытки дать знать о себе, я продолжал это жалкое действо поразительно долго. Человек упрям! Человек — самое упрямое из животных. Безумцы упрямы вдвойне… Стыдно мне, братья. Стыдно, как и вам… Каждый день я писал одну и ту же записку, вырывал листик из записной книжки и выбрасывал наружу. Куда они падали, не знаю и ныне. Я самозабвенно вопил, только тем и занимая себя — я вопил так, что в глазах темнело, орал до судорог в горле. Голос мой потом долго метался по комнате, превращаясь в одуряющий гул, и после сеансов этих меня терзала лютая головная боль. Я едва не устроил пожар, желая хоть как-то привлечь к себе внимание, но пламени зажигалки вполне хватило, чтобы одуматься. И конечно — тысячу раз конечно! — все было напрасно.

Между тем, Келья снабжала меня изысканнейшими яствами, которые я находил каждое утро в собственном полиэтиленовом пакете, прекрасным чаем в термосе, обеспечивала минимум санитарных потребностей, горела вечная свеча, было не так уж холодно и удивительно, неправдоподобно тихо. Но дни походили друг на друга, как мелкие деньги в монетнице, и надежда обрести свободу постепенно растворилась в застывшем воздухе.

Наступил период отчаяния.

Я плохо помню этот период, впрочем, бесконечно тому рад. Причина проста. Однажды я допил бутылку водки. Наутро она была полна. Я вновь выпил, мне стало полегче, а утром опять обнаружил ее готовой к употреблению. Короче говоря, у меня начался запой. Бутылка была большой — 0,75 литра, и моему развращенному алкоголем организму ее вполне хватало. Я пил натощак, и бутылка милосердно наполнялась всего за несколько часов моего сна, я пил так, как не пил еще никогда в жизни.

Темный был период. Тоска сменялась апатией, и наоборот. Случались вспышки слепой ярости, когда я вытворял невесть что. Странно, но я ни разу не пытался покончить с собой, мне даже не приходила в голову такая возможность, — вероятно, потому что мне вообще не приходило тогда в голову ничего толкового.

Запой прекратился совершенно неожиданно. Я разбил бутылку. Чисто случайно, неловким движением смахнул ее на каменный пол, и даже не сообразил, что наделал, и даже не расстроился. Просто ругнулся. Да, от позорной гибели меня спасла случайность. Каким образом пережил утреннее похмелье, не понимаю. Чудом? Совсем этого не помню. А придя в себя, неожиданно принялся размышлять, и подумал вот о чем. Из-за чего я не нахожу места? — спросил я себя. Нет, нет, не так! Я спросил себя: о чем я больше всего жалею? И с ужасом нашел ответ: о том, что так и не удалось мне посмотреть вожделенный диск с фильмом «Безумное животное». Да! В глубине души я больше всего жалел об этом печальном событии, и, безусловно, о многих других жалел так же искренне, но об этом — отдельно.

Ответил я, и мне вновь стало погано. В самом деле, — задал я себе риторический вопрос, — кто я? Мужчина? Видеомальчик? Нечто среднее? И тогда, лежа на колючем матраце, не имея сил, чтобы шевельнуться, я решил.

Кто бы я ни был — надо жить. Именно здесь. Надо терпеть. Надо смириться.

Так я смирился.

Может быть, на самом деле это выглядело не настолько уж красиво, как я пытаюсь описать? Может быть, я только вообразил свой первый шаг? Пусть презирают меня Твои страницы, пусть судит меня Твое слово… Но я все-таки сделал шаг. Горжусь этим, горжусь безмерно, исступленно, с наслаждением.