Чтение онлайн

Невеселые думы одолевали Алексея Петровича Толстого. Его не покидала тревога. Изредка приходили вести из далекой Москвы, где в молодые годы служил он в Посольском приказе. Чаще присылал грамоты с царским указом воевода из Архангельска. Нетрудно было понять, что еще более грозные события надвигались на истерзанную смутой Россию.

Совсем недавно датчане отняли у свейской короны город и порт Кальмар. Датский флот закрыл пролив Зунд, и ворота в Колу для судов короля Карлуса оказались запертыми.

Королевская гавань на севере Свеи еще только строилась, и военных кораблей короля там не было. Но предприимчивые купцы уже принялись строить крепкие парусники для плавания по Студеному морю.

"Не таков король Карлус, чтобы сидеть сложа руки, - размышлял Толстой.
– Он непременно предпримет что-либо, дабы доставлять товары в Колу и брать от нас взамен меха и оленьи шкуры. Да и не оставит он в покое лопинов. Ведь король по-прежнему считает, как было до Борисового указа, будто треть ежегодной дани, которую взимаем с лопинов, принадлежит, как исстари повелось, свейской короне, а остальные две трети должны делить пополам Христиан Четвертый и государь Всея Руси. Надо быть ко всему готовыми в Коле! Ведь может и такое случиться, что Карлус-король направит свое войско в пределы русских земель и придется отбиваться здесь, в Коле, от чужеземного воинства той ратной силой, которая есть. Да коляне подсобят нам, пожалуй. Это же смелый и находчивый народ!"

В воеводскую избу ввалился подьячий Иван Парфентьевич Махонин, огромного роста, краснолицый и большеглазый. Всклокоченная рыжая борода у него чуть не до самого пупа. Малиновый суконный кафтан перепоясан алым кушаком. Купцы Кольские, таможенники, посадские и чиновные люди, мастеровые - корабельщики, солевары и голь кабацкая - все подьячему подвластны.

– Доброго здоровья, воевода-боярин!
– поприветствовал Алексея Петровича Махонин.

– Желаю и тебе здравствовать, подьячий!
– сурово произнес Толстой в ответ.

– Казенная бумага прибыла из Архангельского города или какая другая нужда заставила звать меня в воеводскую избу?
– деловито осведомился подьячий.

– Прислал князь Бельский из Архангельска царскую грамоту, - начал воевода неторопливо.
– А в ней государь отписывает мне и тебе, как беречь и сохранять лопские наши земли, которые царь Борис Федорович собирался отдать королю Христиану Датскому. И вот чудно как в грамоте этой отписано: "...беречь русские земли, смотря по тамошнему делу, как возможно, но чтобы межевати и владети нашими землями свеям не позволить, а ссоры с ними не чинить...". Алексей Петрович ногтем указательного пальца отметил в грамоте две нижние строки, написанные крупными буквами.

– Чтобы овцы были целы и волки сыты, - подхватил Махонин.

– Выходит, так, - согласно кивнул головой воевода.
– А король Карлус полагает, что мы, русские, нарушаем договор о вечном мире и незаконно взимаем дань с лопинов на морском побережье. Причем свейский властелин считает, что все прежние грани, которые клали воинские люди дьяка Василия Тимофеевича Плещеева, воевод Юрия Вельяминова и Григория Витовтова, незаконные.

Махонин поднял голову:

– Ведь вместе с нашими делали порубежные межи свейские ротмистры Ларс Торстенсон, Арвид Тоннесон и Клаас Хенриксон. И грани проложили тогда через всю лопскую землю до самого моря.

– Проложили, а теперь свейский король полагает, что грани следует класть сызнова. И межевые знаки делать с озера Иовара к деревне Маселька, оттуда на озеро Китка и к Энаре, потом к реке Пассиоки и Печенгскому заливу.

– Да этак треть Лапландии, которой испокон века владели московские государи, перейдет к свейской короне!
– вспылил неожиданно Иван Парфентьевич.

– Вот и отдувается сейчас сотник Тимофей Стригалин вместе со Смиркой Микитиным да дьячком Дружинкой Сумароковым на озере Китка, - тяжело вздохнул воевода.
– А может, их в живых уже нет?

– А куда им деваться: лопатят, наверно, грани вместе со свейскими межевщиками где-нибудь на подходе к Печенгскому заливу, - сказал Иван Парфентьевич.

– Если бы так, подьячий, а то сдается мне, что дело со свейскими межевщиками и до ножей могло дойти, - с тяжким вздохом произнес Алексей Петрович.
– И негоже нам с тобой, Иван Парфентьевич, продолжать править Колой, пребывая в полном неведении.

– Негоже, воевода.

– Так скажи от моего имени пятидесятнику Спирке Авдонину, чтобы шел немешкотно в лопскую землю, - распорядился Алексей Петрович.
– Любому из купцов, что с пушным товаром плывет в заморские земли, чтобы доставил пятидесятника к порушенному Печенгскому монастырю. Оттуда пусть Спирка сам добирается до межевщиков, если они живы еще. Кто из купцов первым отплывает из Колы?

– Елизар Жохов. Завтра с мягкой рухлядью и суздальской пшеницей в аглицкую землю, порт Бристоль, - ответил подьячий.

– На его коче и отправь Спирку Авдонина, - уточнил воевода.
– Да заодно накажи Жохову, чтобы зашел на Новую Землю, снял с острова цинготников и всех, кому опостылела долгая зимовка. Придется, пока не приплывет из Колы судно в Печенгский залив, пожить в монастыре бедолагам. А к осени, смотришь, и доберутся до своих теплых углов в Кольской крепости.

– Будет все исполнено, воевода-боярин, - поклонился в пояс Иван Парфентьевич.

2

Четыреста лет стоит на берегу бухты, похожей на подкову своими очертаниями, древняя Кола. Обдуваемая океанскими свирепыми ветрами деревянная крепость-кремль напоминает чем-то большой крюк, поставленный торчком неведомо кем и для чего. Недаром уже в то время бытовала среди поморов поговорка: "Острог-то словно крюк да народец в нем уда: что ни слово то зазубра".

Вначале это было небольшое поморское поселение, в котором обитали выходцы из новгородских вотчин да беглые люди. Многих загнали сюда царский гнев и наветы московских бояр. А смелые и отважные добирались в Колу по доброй воле. Их влекло в суровый северный край богатство морских и тундровых промыслов да приволье Студеного моря.

Ивана Парфентьевича Махонина прислал в Колу царь Борис Федорович. Скоро десять лет наберется с той поры, как выбрался он из дорожного возка и пошагал в темноте полярной ночи к воеводской избе, чтобы доложить о своем прибытии.

За эти годы он сумел привыкнуть к суровому северному краю и обычаям поморов, но временами черная тоска грызла сердце подьячего. Тосковал он по московским вишням. Иногда перед его глазами вставали яблони с поникшими под тяжестью плодов ветвями до теплой и сытно пахнущей августовской земли. Дом Ивана Парфентьевича стоял на берегу Яузы, и бабы носили из реки воду для поливки капусты и огурцов... Ах, как славно жилось ему в Москве в молодые-то годы!.. Ничего этого не было в Коле. "С одной стороны море, с другой - горе, с третьей - мох, а с четвертой - ох!" - приговаривали иногда коляне.