Путь к морю
Шрифт:
— Ой, батюшки!
Дверь отворилась и тут же закупорилась огромной тушей.
— Опять, полунощник, волосянки хошь?!
Огромная рука высунулась из двери и ухватила незнакомца за чуб.
— Стой, ведьма, что ты, ослепла… пусти!
Вместо ожидаемого писка — густой бас, и карающая десница опустилась.
— Кто это, господи… С нами крестная сила!
— Башку с волосами хотела отодрать, а теперь крестная сила… Сама ты нечистая сила!
— Батюшки…
— Да вовсе и не батюшка, разгляди получше, парня вот возьми…
— Ой грехи, что ж это?
— Помяли его малость, отойдет.
— Так и знала, так и знала, родимец его разорви. У, громовой осколок!
— Дa тише ты, куда его положить-то?
— Неси сюда, неси в комнату.
Попробуй пронеси, в три погибели согнулся и не влезть. Тьфу… в комнату в кротовую нору легче влезть…
После таких злоключений тело Моряка было протолкнуто внутрь и уложено в том самом углу, где оно обитало и раньше в своем живом виде.
Принесшие так и не влезли в комнату, и тетя Мавра их не видела, разглядела только ноги в матросских клешах.
Она взглянула раза два на племянника, раза три зевнула, перекрестилась столько же, и с толком, с чувством, с расстановкой, почесав поясницу, опять улеглась, задавила своей тушей дверь и захрапела богатырски.
Солнце долго карабкалось на бугры. Первым увидел его часовой батареи, охраняющий вход в бухты Севастополя. Он встрепенулся, промялся и повеселел, а потом, взглянув на узорно золотое море, крякнул:
— Ишь, хвороба!
Солнце поняло ласку и заиграло ярче и вдруг с горы затопило Севастополь, ошеломило задремавших собак, стукнуло по лысине колокольню, домам стало весело, и все стекла заблестели.
Тут проснулся Моряк и тетя Мавра вместе.
— Ты это што? — грозно вопросила тетя Мавра.
Моряк потянулся, пощупал ребра.
— Вздули вчерась водоносы, доход отбил, а они мне бока; спасибо, два флотских шли да нашли, сам бы не дошел. Снесем, говорят… Сказал я им квартиру, а дальше не помню…
— Ох, горюшко ты мое, безотцовщина! И чего с тобой делать, мать ты в могилу свел и меня…
— Для тебя могилы такой нет, и гроба подходящего.
— Тьфу, сатана, отец такая же язва был.
Тетка хлопнула дверью и покарабкалась на улицу.
— Вот чорт, я ее в могилу… да и мать-то не от меня померла.
Моряк вспомнил — жили тоже так, только просторней было, мать много-много тоньше была. День стирает, ночь стирает, утро стирает, вечер стирает, а по воскресеньям ходит в церковь и плачет.
Он себе день в бухте, ночь в бухте, утро в бухте, вечер в бухте. Прибежит, схватит кусок, иногда два, и ходу.
Раз прибежал так, а вместо матери тетка Мавра, торговка.
— Мать?
— Мать, — говорит, — три дня схоронили, а ты мать спрашиваешь. Да не реви, кормить буду, — и сунула хвост селедки.
Так и зажили в тесноте и в обиде.
Моряк попытался встать. Кости ныли и поджилки дрожали, кое-как сел на скамейку.
Глянул в окно — серый каменный бугор и в мусоре спит котенок.
Стало тошно и голодно. Пошарил еды — ни крошки.
Со стены ядовито улыбался отец, щуря глаза на неожиданно попавших солнечных зайчиков, которые прыгали растерянно, смущенные обстановкой, торопились удрать.
— Эх, — Моряк заерзал на лавке и отвернулся от отца. По жилам пошла тоска и кругом мутно, ничего не хочется, пропадай все.
Вдруг он почуял на руке якорь и представилось ясно: волосатая крепкая рука тоже с якорем ведет его к морю.
Он бежит и заглядывает в прищуренные глаза и путается в ногах.
— Вон мой корабль — видишь — во-он!
Отец поднимает на руки и показывает сыну море, а морю — сына. И пяти лет он уже знает— он моряк, и отец как-нибудь не только покажет издалека, но возьмет его с собой, даст морю сбрызнуть соленой водой, приобщить к гневу и к ласке своей.
Но этого так и не случилось. Не успел отец приготовить замену, взяло его море навсегда.
Остался сыну портрет, да завещание — итти к морю. А труден путь к нему одному.
Многого добился сын — Моряком все ребята зовут, — якорь на руке, а вот на корабль попасть, на корабль!
И опять по жилам огонь! — пробьюсь, не я буду… Все равно: в море, а не в кротовой норе сдохну. Эх… море…
Сорвался, пнул дверь.
И кротовая нора пуста.
Глава пятая
ЭСКАДРА ПРИШЛА
Как она пришла, никто не видел — только вдруг с Графской — теперь с пристани III Интернационала— потянуло по улицам военморами.
— Это «Коминтерн», а за ним «Шмидт».
— Нет, вовсе «Незаможник».
— Верно, «Шмидт» другого типа.
Стоял Моряк с друзьями на каменных ступенях пристани и впивался глазами.
А громадины кораблей стального цвета спокойно и стройно рисовались на рейде, поблескивая яркокрасной ватер-линией.
До самой пристани резвились легкие военные шлюпки. Загорелые ребята выскакивали на берег и видимо с наслаждением скакали по ступеням, разминали ноги.
— Куда топаем?
— В парк!
— В клуб!
И уходили, далекие и недоступные. Какое им дело до пацанов, что пялят зенки на море и разевают рты на тонные фасонные форменки.
Долго стоял Моряк на пристани, заглядывал в глаза, хотел заговорить, но ничего не удавалось. Дождался, когда шумливый, чванливый буксирка [5] подкатился к выточенному каменному крейсеру «Коминтерну», забежал так и этак, потом зацепил его канатом и, важно надуваясь, потащил в Южную бухту.
5
Буксир — маленький пароходик, который тащит в гавань баржи и большие суда.