Пушкинский вальс
Шрифт:
— Значит, дежурства — враки? Давно?
— Нет как будто. Нет, давно. Во всяком случае, в мае…
«Май, июнь, июль… — мысленно сосчитала Настя. — Как раз в мае мама пошла работать в библиотеку».
— Как он мог уйти, когда через два дня я уезжаю? — спросила она.
Эта мысль поразила ее. Не укладывалось в голове, что он мог уйти, что он ушел в это время, когда для нее начинается новая жизнь, совсем новая, серьезная, счастливая жизнь! Она не верила.
— Не верю! Не верю!
На глаза матери нахлынули слезы и стояли, не выливаясь.
— Я виновата, — быстро заговорила она. — Надо было мириться, не замечать. Мирилась, молчала. Вдруг прорвалось. Все ему высказала. Позабыла о тебе. Оба начисто о тебе позабыли. Измучили вы меня! Уходите, уезжайте! Оставьте меня все!
Она вынула из сумочки папиросу и закурила. Папироса гасла, мама нервно чиркала спичками. Она недавно стала курить и морщилась от горечи дыма.
— Уж пусть бы случилось все после, когда ты уедешь. Он придет проводить тебя, Настя. Отец остается отцом.
— Мне не нужен такой отец!
— Какой?
— Ведь он не только от тебя ушел. От меня он тоже ушел.
— В таких случаях дети редко удерживают.
— Я про то и говорю.
— Ты уже взрослая, Настя.
— Ушел и ничего не сказал? Ушел — и ничего. Забыл, будто меня нет. Будто я ничего для него не значу. Изменил. Ушел и не сказал ни слова!
— Он не тебе изменил. Полюбил другую женщину. Трудно объяснить это дочери.
— Легче сбежать потихоньку?
— Ты ничего не понимаешь. Ты еще ребенок.
— Нет, ты сказала, я взрослая. Мама, тебе плохо? Ты его презираешь?
Мать закашлялась от дыма, неестественно долго, пряча от Насти лицо.
— Пора в библиотеку, — вставая, сказала она.
Поискала, куда кинуть папиросу, сунула в сумочку и бессильно прислонилась к сумочке лбом.
— Не плачь! — Настя старалась загородить мать от старухи, катавшей но дорожке коляску. — Проживем и без него. Ушел — пусть. Нет, не верю, что он нас разлюбил! Тебя разлюбил? Не может быть, нет! Да не плачь же, мама, ведь смотрят…
2
Что делать?
Первая мысль была: к Димке! Настя побежала, выбирая кратчайший путь переулками и проходными дворами. Потом пошла тише. Не дойдя до подъезда, повернула обратно и помчалась домой. Стыдно. Чего ей стыдно? Что с ней творится? В душе ее был полный хаос.
«Ушел отец. Бросил маму. И меня. Бросил, Димка, ты можешь понять?»
Она не заметила, как очутилась дома. Опомнилась только в передней, стоя возле телефона.
«Может быть, все-таки не то? Конечно, конечно! Просто поссорились с мамой, а теперь он раскаивается и ломает голову, как помириться, не уронив самолюбия. У тебя чертовское самолюбие, папа».
Она сняла трубку. Кажется, в это время отец на лекциях. «Если на лекциях, позвоню после. Буду звонить, пока не застану. Вот чудаки, словно маленькие. Поссорились — мири их, сами помириться не могут», — думала Настя, набирая институтский помер.
— Алло! — узнала она голос отца.
— Папа, я!
Там молчали. Это было так странно и дико, что Настю сразила слабость, точно из жил ушла кровь. Подгибались ноги. Она села на стул и закрыла глаза. Наверное, так умирают.
— Я занят, у меня совещание, — незнакомо и виновато донеслось с того конца провода. — Через два часа освобожусь, тогда поговорим. Увидимся здесь, в институте. Я сам собирался…
Настя повесила трубку. Не ошибка, ушел. Теперь она знала.
Телефон тотчас зазвонил. Звонил долго, упорно и смолк.
Что-то надо решать. Настя не могла вспомнить, что надо решить. Эта история пришибла ее.
Случайно она набрела взглядом на вещевой мешок в углу прихожей, новенький, с желтыми лямками, наполовину набитый. Кружка, тоже новенькая, подвешена на лямку.
Ее охватило отчаяние. Она вбежала в комнату родителей и принялась наспех выдвигать один за другим ящики отцовского стола. В одних бумаги, исписанные блокноты, тетрадки. Блокноты поредели, бумаг стало меньше. Другие ящики пусты.
Настя рылась в бумагах, ища рукопись «Профилактика и методы лечения ревматических заболеваний сердца». Папина докторская диссертация. Скоро он будет ее защищать. Рукописи нет. Взял с собой. Костюма из шкафа не взял, а диссертацию взял. Что дорого, того не бросил.
Настя упала головой на выдвинутый ящик стола и громко заплакала. В детстве она была порядочной ревой. У нее рекой лились слезы, когда кто-нибудь из соседских ребят обижал во дворе. Зареванная, она прибегала домой искать утешений. Отец брал ее на колени:
«Маленький мой, жалкий кисляй! Давай учиться быть силачами».
«Силачами что? Значит, драться?»
«Значит, не трусить».
«Я не трушу».
«Значит, уметь за себя постоять. И за других, слабых. Это поважнее».
«Всегда за них стоять?»
«Если видишь, что обидели».
«Ты заступаешься?»
«Стараюсь по силе возможности».
Мама утешала по-другому. Мамины утешения разнеживали, становилось еще больше жалко себя.
Отец сердился:
«Вырастим из девчонки комнатное растение!»
Настя оперлась локтями на выдвинутый ящик стола и неподвижно сидела, сжав ладонями виски.
«Представим себе человека с сильным характером: что стал бы он делать в моих обстоятельствах? Представим Димку».
Всю весну, когда определилось, что десятый класс едет на стройку, они мечтали и рисовали картины суровой жизни где-то на северо-востоке, в незнакомых краях. Они будут закладывать первые камни первого дома в новом городе, не похожем ни на один город в мире! Рыть котлованы, ставить фундаменты, строить цеха. Они воображали будущие улицы в своем городе и придумывали им названия. Смеху было с этими названиями! Там будет улица Айболита и улица Лайки. Помните лохматую собачонку со смышленой мордашкой, которая первой поднялась на ракете в космос?