Птенцы велосипеда
Шрифт:
Давид закончил шнуровать ботинки и теперь придирчиво разглядывал себя в зеркале, негромко споря с кем-то по телефону. Виола прислушивалась к его идеальному произношению и думала, что, несмотря на старания, ей самой никогда не заговорить с таким шиком на чужом языке. Виола подошла и обняла сына сзади. Он удивленно глянул на нее через плечо, усмехнулся и показал, что опаздывает. Виола вернулась к тазу с бельем, унесла его в спальню.
Давид был и оставался ее солнышком, ее маленьким мужчиной. Она выстояла, выжила ради него. И сын, не зная этого, платил ей сторицей.
Крепкие загорелые руки обхватили Виолу за плечи, едва не заставив выронить очередное чистое полотенце. Улыбающийся Давид чмокнул ее в щеку.
– Я ухожу. Тебе ничего от меня не надо?
– Нет, беги.
Дома они почти всегда говорили по-русски. Когда Виола закончила нехитрые домашние дела и уселась вырезать из цветной бумаги карточки, пришлепали Нико с Анджело. Ноа выбежала на балкон, чтобы пластиковым стулом привычно оградить неизменно привлекающий внимание малыша блестящий краник с водой. Виола отложила ножницы и прошлась по дому, поднимая с пола мелкие вещи. Все найденное ссыпала в вазочку на полке. Она не теряла надежды когда-нибудь сесть и разобрать ее. Но вазочка продолжала торчать на полке олицетворением вечного хаоса, зато домашние знали: если что-то потерялось, то рано или поздно с высокой вероятностью обнаружится именно там.
– Мама, поиграй с нами в «Уно»[5]!
Виола села на детский коврик, вынула из цепких ручонок Анджело обслюнявленную карточку игры и усадила его к себе на колени.
– Будем играть вместе? – шепнула она в пергаментно-тонкое розовое ушко.
Анджело рассмеялся, Нико фыркнул и потянулся за картой.
***
– А твой-то, слышь? Сергей. Того… С Каринкой. – Желтозубая улыбка казалась хищной, словно женщина готовилась оторвать от Виолы сочный кусок. – Ты че, не знала, что ли? – секундное разочарование сменилось новым, жестоким восторгом. – Да уж все болтают, одна ты ходишь…
Виола не знала, куда деться от этого цепкого, голодного взгляда. Такого знакомого, что казался почти родным.
– Ну ты поди, поговори с ним?
Она стояла, ждала реакции, словно Виола должна была немедленно побежать и что-то этакое сделать. Удовлетворить алчное любопытство, отплатить за донос. Хорошо, в ту минуту у Виолы на руках не было маленького Давида – уронила бы, потому что отнялись руки.
Этот взгляд в спину преследовал ее и в подъезде, исцарапанные стены обрастали глазами, эхо слов било в затылок.
«Твой-то… Того».
В детстве, в Киеве, Виолу называли подкидышем. Она отличалась от сестер даже внешне: большеглазая, темноволосая, задумчивая. И старшая, и младшая любили посплетничать, со вкусом перемывать чужие косточки, сидя на кухне с матерью, жадно следили за последними скандалами. Виола же предпочитала провести вечер с книгой, правдами и неправдами сбегала с шуршащей ехидными шепотками кухни в комнату. Искренне не понимала удовольствия рыться в чужом грязном белье. После таких разговоров она чувствовала себя виноватой перед людьми, чьи имена упоминались на кухне. Ей хотелось хорошенько вымыться.
Быть «другой» трудно, особенно в собственной семье. Поэтому Виола выскочила замуж в шестнадцать, лишь был только уйти из дома, начать жить, в отличии от родных, своей, а не чужой жизнью. Уже через два года родился Давид. Взглянув в серые глазки сына, Виола поняла: вот оно – счастье, и погрузилась в материнство с головой.
Узнав, что муж изменил ей с ее собственной младшей сестрой Кариной, она не ощутила ни злости, ни ненависти, только огромную, как пропасть, растерянность и пустоту. Сергея не было дома, ждать его целую вечность с работы Виола не могла. Немного успокоившись, взяла сына и направилась к матери. Ладно, Сергей, он, в конце концов, всего лишь мужчина. Может, это вышло случайно, ненамеренно. Засмотрелся. Сестра моложе и ребенок не виснет на шее постоянно, как у жены. Но Карина… Ведь она осознавала, кого соблазняет. Но не может быть, чтобы родная кровь совсем ничего не значила!
Когда дверь открылась и Виола встретилась с Кариной взглядом, то поняла: сестра знает, зачем пришел «подкидыш».
– Он сам тебе рассказал? – со знакомой до боли жадностью прищурилась Карина.
Она почти улыбалась. Но, скорее всего, Виоле это показалось. Даже наверняка.
Она вернулась домой, ждать с работы Сергея. В голове теснились мысли и преобладала самая жуткая: остаться одной, с малым дитем на руках, безо всякого опыта вольной жизни в свои восемнадцать.
Давид весело лопотал, глядя на маму из кроватки.
К приходу мужа Виола уже почти убедила себя: Сергей не виноват. Ядовитые испарения с той полной шепотков кухни отравили ему кровь, заставили потерять голову. А Карина просто думала не мозгами, а тем, что между ног. Сергей и правда был очень симпатичным, чего там…
– Давай уедем куда-нибудь, – ночью сказала Виола мужу, изо всех сил прижимаясь к его боку.
– Давай, – пожал плечами он и потянулся за сигаретами.
Он курил, а Виола глубоко вдыхала, втискивала в себя этот дым: запах мужа, первой своей любви. В глазах стояли непролитые слезы.
***
В маленьком скверике привычно журчал фонтанчик. Мартино бросил велосипед, запрыгнул на каменный бортик, подставил рот холодной струе.
– Мы только из дома, – хихикнул Давид.
– Ну и что? – мотнул длинной челкой Мартино, вытирая губы. – Тут вода вкуснее.
– Жарко, – вздохнул Давид. – Поехали в парк.
– Да ну, – скривился Мартино, – там, небось, опять эти сидят.
– Они же тебя не трогают, – пожал плечом Давид. – Да и рановато, еще день.
– Ну да, – вздохнул Мартино и побрел к велосипеду, обтер мокрые руки о шорты. – Но все равно. Давай лучше до пьяцца Сольферино сгоняем!
– Через парк короче.
– Поедем через университет.
Давид засмеялся.
– А что на Сольферино? Фонтан? Забыл уже, как тебя оттуда карабинер выгонял?