Просьба

Давно кончился наполненный заботами день, отошел суетливый вечер, опустел двор, разошлись по квартирам жильцы, и вступила в свои права мягкая осенняя ночь. Все успокоилось; неподвижно застыли деревья; воздух, казалось, тоже решил отдохнуть до утра.

И когда уже решительно все смолкло, раздался такой грохот, словно снаряд разорвался или рухнула крыша, а следом за ужасающим грохотом взвился чей-то крик, поднявший с постелей только-только уснувших людей. Проснулись все, от мала до велика; перепуганные дети заплакали; взрослые выскочили на балконы и в недоумении спрашивали соседей, что случилось. Хриплый крик сменился грубой бранью. Кто-то, пересыпая свою речь матерными словами, орал: «Ах ты, развалина старая!.. Ведь скоро сдохнешь… Как собака! Растащат твое добро, любой возьмет, кому не лень! А ты над ним трясешься!.. Так пусть оно пропадет к чертовой матери!»

И снова двор заполнили грохот и треск, сквозь которые прорывался старческий слабый голос: «Бей, бей! Лучше мне умереть, чем видеть такой позор!»

Бахман тоже проснулся и вслед за хозяйкой, тетушкой Гюляндам, выскочил на балкон.

В этом небольшом дворике насчитывалось всего-навсего трое мужчин: старый Гани-киши, слабый старческий голос которого, прерываемый криками какого-то незнакомца, доносился сейчас из квартиры у самых ворот, инвалид войны Аждар-киши, с протезом вместо ноги, и боцман Шамиль. Гани-киши и Аждара можно было видеть по нескольку раз на дню, а вот боцман Шамиль был редким гостем во дворе. Месяца два тому назад, поступив в медицинский институт, Бахман в поисках жилья набрел на этот старый дом и встретил при входе во двор высокого молодого мужчину в морской форме. Он-то и показал Бахману квартиру тетушки Гюляндам. Так Бахман впервые увидел боцмана Шамиля, который, надо сказать, с первой встречи произвел на него приятное впечатление. Тетушка Гюляндам оказалась сговорчивой, в чем не последнюю роль сыграла ссылка Бахмана на то, что именно этот моряк указал ему на ее квартиру; они быстро поладили насчет цены за угол и условий проживания, и Бахман поехал в район за своими немудреными пожитками, а когда вернулся, боцман Шамиль отплыл на своем корабле в очередное плавание, которое продолжается обычно один-два месяца. Так что и теперь во дворе осталось трое мужчин, считая и его, Бахмана. Двое были совсем беспомощны. Старого Гани-киши кто-то ругал и, наверное, бил. Аждар, ковыляя на одной ноге, метался по балкону, пытаясь заглянуть вниз и узнать, что там творится, но что он мог поделать, кого защитить? И Бахман почувствовал, что взоры женщин и детей обратились к нему.

Умудренная опытом, тетушка Гюляндам горестно всплеснула руками:

— Аллах милостивый, как ты допускаешь такое? Опять этот мерзавец Алигулу заявился к несчастному старику!

Жалобные стоны Гани-киши потонули в потоке ругательств, затем послышались звуки ударов.

— Бьет старика, — прошептала тетушка Гюляндам.

Бахман глянул в ее округлившиеся глаза и, не помня себя, ринулся вниз.

Действительно, здоровенный детина лет сорока, заросший сивой щетиной до самых глаз, лохматый и нечесаный, в мятой грязной тенниске и в брюках гармошкой, словно вынутых из-под пресса, куда их сунули в скомканном виде, бил Гани-киши по лицу, а когда тот свалился, пиная, потащил по веранде, словно мешок. Старик безвольно принимал удары, не в состоянии сопротивляться.

Бахман перехватил руку детины, повернул хулигана к себе:

— Ты что делаешь, негодяй? Как ты смел поднять руку на старика?

— А ты кто такой? Почему не в свое дело лезешь, а? Отпусти руку, отпусти, тебе говорю! — Глаза хулигана, налитые кровью, метали искры, изо рта несло омерзительным сивушным духом, засаленная одежда разила потом.

Детина рвался из рук Бахмана, лягался, но вырваться не смог.

— За что бьешь старика? За что? Отвечай! — Бахман изо всех сил вывертывал верзиле руки, заводя их за спину, и тот дергался и выл от боли, ругаясь последними словами.

— Отпусти руки, говорю! Ну, припомнишь ты меня! Двое калек живет в этом дворе… хилый да хромой… Будет еще и кривой, клянусь!

Перед открытой дверью застекленной веранды толпились соседи, старались заглянуть в помещение, убедиться, жив ли старик.

Присутствие стольких людей как будто слегка отрезвило дебошира. Он притих и молча выслушал множество упреков:

— Ай Алигулу, чего ты хочешь от бедного старика?

— Да почему не дашь ему покоя, зачем издеваешься над человеком?

— Как тебе не стыдно, ведь он твой родной отец!

— А он что, сын? Бывают такие сыновья? «Вот оно что! — удивился Бахман. Значит, этот пьяный злодей — сын Гани-киши?»

— А я-то думал, чужой человек пробрался в дом дядюшки Гани и свирепствует. А это сын… Да разве может сын поднять руку на отца?..

— В наше время может, — сказала одна из женщин. — Мода такая пошла: укорачивать век старикам… Кулаки в ход пускают.

Постепенно осмелев, соседи поднялись на веранду. В тусклом свете запыленной электрической лампочки их взорам предстал хаос, сотворенный Алигулу. На полу лежал опрокинутый буфет, вокруг него — груды перебитой посуды, рассыпанный сухой чай, горох, пролитое инжировое варенье, осколки стекла, фарфора и фаянса. Гани-киши, жалкий, растрепанный, лежал среди этого разорения, прятал лицо от соседей.

Последним поднялся на веранду Аждар-инвалид.

— Сам виноват, Гани, — сказал он, осмотревшись, — Все терпишь, терпишь, да и мы терпим ради тебя. А пошел бы, заявил в милицию, рассказал обо всем, что сынок вытворяет, там ему намяли бы бока, живо образумился бы. По крайней мере оставил бы тебя в покое. Это разве жизнь? Каждые три-четыре месяца является этот безобразник, бесчинствует, позорит тебя, людей пугает… Что молчишь? Ведь все это добром не кончится! — Аждар повернулся к Алигулу, который стоял опустив голову и исподлобья сверкал недобрым взглядом: — А ты? Что ты делаешь, а? Ведь сам уже до седых волос дожил, а вытворяешь такое!

Алигулу, которого Бахман отпустил, как только узнал, что он сын Гани-киши, дрожащими руками мял папиросу. Закурив, он спокойно сказал Аждару:

— Ты мне проповедь не читай! Сколько раз я тебе говорил и опять повторяю: не суй нос в наши дела, понял? Отец и сын, мы сами во всем разберемся. Так что не болтай лишнего, не выводи меня из терпенья, а то ей-богу, сломаю тебе и другую ногу, будешь не ходить, а ползать!

Испуганная этими угрозами, жена Аждара, Хырда-ханум, крикнула мужу:

— Не связывайся с ним, ай киши, иди домой! О чем говорить с этим подонком!

Но оскорбленный Аждар вспыхнул:

— Да что я, умер, что ли, ай гыз? Он не посмеет до меня дотронуться! А если рискнет, я так садану ему по башке, что у него глаза вылетят, — и Аждар стукнул об пол суковатой палкой.

Алигулу был из тех, кто неудержимо наглел перед слабым. Что ему сделает инвалид? Пренебрежительно хмыкнув, он усмехнулся и сказал:

— Ох, Аждар, пощади! Напугал ты меня до смерти! Ради бога, пожалей меня, прости!

Он бесстыдно куражился и издевался теперь надо всеми.

— Мало того, что поднял на ноги весь двор, бил отца, так ты еще вздумал угрожать инвалиду войны? — спросил Бахман. Если бы этот прохвост не был сыном дядюшки Гани, он едва ли смог бы сдержаться и задал бы ему хорошую трепку.

Но тут дядюшка Гани, вытерев с лица слезы, кое-как встал и подошел к сыну:

— Слушай, Алигулу! Уходи ты отсюда! Хватит того, что опозорил меня перед всем светом, не доводи дело до греха.

— Никуда я уходить не собираюсь, — совершенно спокойно отвечал Алигулу. Это мой дом.